Либо старушка в свое время служила в НКВД и никому не доверяла.
— Вы кто? — спросила она.
Пришлось Коршунову развернуть удостоверение. Старушка вмиг посерьезнела, даже вытянулась.
— Да кто же возьмет на работу забулдыгу! Он пенсию пропивает. Военная пенсия — это деньжищи, а моя — копейки. А я, к вашему сведению, сорок пять лет отработала. Куда посылали, то и делала. И что в результате? На лекарства не хватает.
— И давно он пьет? — прервала я разгневанный монолог.
— Да лет пять уже. Или больше. Как на берег списали, так и начал.
Вояки многие так. Пока в форме ходят, пьют, но держатся. А как форму в шкаф, так пошло-поехало. Тормоза у них срывает.
— А где сейчас может быть Истомин?
— Вы к магазину ступайте. Через двор наискосок тропинка протоптана. Если не дома, то там."
"До магазина дойти нам не довелось. На полпути я увидела худую фигуру в спортивной курточке. Небритый мужчина с пакетом в руке топал нам навстречу, сосредоточенно глядя под ноги. Это был Игорь Истомин. Он сохранил военную выправку, да и шаг был твердый, но выражение лица выдавало в нем отсутствие всякого интереса к себе и окружающим.
Я часто встречала таких людей. Их мир постепенно сужается до размеров бутылочного горлышка.
На пару с Коршуновым мы перегородили Истомину дорогу. Только упершись в живую преграду, тот поднял голову. Его взгляд равнодушно скользнул по моей фигуре и нацелился на Коршунова. В глазах полыхнул гнев. Истомин узнал офицера ФСБ, сломавшего его жизнь.
— Опять кровососы пожаловали.
Что теперь? К детектору лжи подключите или сразу на электрический стул?
— Вы что-то путаете, Истомин. Электрический стул — это в Штатах, у нас смертная казнь отменена, — ввязался в ненужную полемику Коршунов.
— Ну да, гуманное общество. Растопчут — и на помойку. Уж лучше бы на электрический стул.
Я смотрела на опустившегося человека и не испытывала жалости. Судьба не только нас гладит по головке, но и бьет под дых. Оправишься ты или нет, зависит от силы собственного характера.
Искать причины своих несчастий на стороне — удел слабых. Если ты сник и сдался, то виноват сам.
— Зачем пожаловали? — скривился в пренебрежительной гримасе Истомин, заметив, что я его разглядываю.
Сколь я ни силилась, жестокого маньяка под оболочкой пропойцы мне трудно было представить.
— Хочу поговорить с вами об Инге… Инге Лехнович, — уточнила я. Глаза моего противника изменились. В них появились страх и любопытство. Я поняла, что на правильном пути.
