Это колодец слепящего света, и существует он только у вас в голове. И все-таки вы проваливаетесь в него.
Лоб холодят кафельные плитки пола. Наверное, я во второй раз потеряла сознание.
Не шевелиться. Главное, не шевелиться.
Нет, я не лежу, а стою на коленях, согнувшись пополам, прижимаю к животу пылающую огнем левую руку, пытаясь унять боль, раздирающую плечи, затылок, поясницу.
Сквозь упавшие мне на глаза пряди волос я вижу, как прямо перед моим лицом по белой плитке пола ползет муравей. Чуть дальше – что-то серое и вытянутое вверх, вероятно, слив раковины.
Мне кажется, я не снимала очки. Скорее всего, они слетели, когда меня волокли назад, я не сошла с ума, кто-то или что-то волокло меня назад, зажав мне рот, чтобы я не кричала, – нужно найти очки.
Сколько времени я стою на коленях в темном крохотном закутке размером три шага на два? Уже много часов или всего несколько минут? Я никогда в жизни не теряла сознания. Это даже не провал в памяти, а так, небольшое выпадение.
Если бы я находилась здесь очень долго, там, снаружи, забеспокоились бы.
А вообще-то я стою перед раковиной, прижав к щеке правую руку – она еще влажная.
Нужно найти очки, нужно встать на ноги.
Когда я поднимаю голову – резко, слишком резко, – плитка начинает кружиться, я боюсь, что снова потеряю сознание, но все стихает – и шум в ушах, и даже боль. Она вся переместилась в левую руку, на которую я даже не смотрю, но, кажется, она стала каменной и страшно распухла.
Зацепиться правой рукой за раковину и подняться.
Я на ногах, мое расплывчатое отражение перемещается вместе со мной по зеркалу, висящему напротив, мне кажется, время возобновило свой ход.
Я знаю, где нахожусь: туалет на бензозаправке на шоссе в Авалон. Я знаю, кто я такая: идиотка, удирающая от полиции, – лицо в зеркале, к которому я тянусь и почти касаюсь, рука, горящая от боли; я поднимаю ее на уровень глаз, чтобы разглядеть поближе, слеза, скатившаяся по щеке и упавшая мне на руку, прерывистое дыхание в этом странно притихшем окружающем меня мире.
Когда я вошла, то положила сумку у зеркала, в котором вижу себя. Сумка по-прежнему здесь.
Я с трудом открываю ее, одновременно правой рукой и зубами, ищу вторую пару очков, те, в которых печатаю на машинке.
Теперь мое лицо в зеркале становится четче, оно в пыли, заплаканное, искаженное страхом.
Я боюсь снова взглянуть на левую руку, прижимаю ее к себе, к своему белому перепачканному костюму.
Входная дверь закрыта, хотя, войдя, я оставила ее приоткрытой.
