Она ответила что-то неразборчивое насчет прогулок на природе и пошла к телефону. Я спросила Голливудскую Улыбку, зачем ему нужно звонить в Жуаньи?
– Есть одна мыслишка. Ваш механик, ваш жандарм – одни слова, сотрясание воздуха. Даже эта карточка в отеле в Шалоне тоже пустой звук, ведь вы ее в руках не держали. Вам могли нарассказать невесть что. А вот пальто, забытое в субботу в Дё-Суар-лез-Авалоне, – это что-то реальное, настоящее. Танцевать нужно оттуда. И мы выясним, действительно ли оно ваше. И если оно ваше, значит, вы все насочиняли.
Один – ноль. Он говорил быстро, очень определенно, но теперь чувствовалось некоторое раздражение. Наверное, ему было обидно, что я от него что-то скрываю. Я спросила его тем же плаксивым голосом, ну просто бесплатный цирк:
– То есть вы хотите сказать, что вы допускаете – нет, не верю! – что допускаете вероятность, что эта женщина на дороге была действительно я? Вы что, думаете, я вас обманываю?
– Я не говорил, что вы меня обманываете, даже уверен, что нет.
– Значит, вы тогда думаете, что я сумасшедшая.
– Такого я тоже не говорил. Но у меня есть глаза, я смотрю на вас. Сколько вам лет? Двадцать четыре, двадцать пять?
– Двадцать шесть.
– Ну, в двадцать шесть руки еще не трясутся. Вы что, много пьете? Вроде нет, вы даже не притронулись к вину. Что тогда? В прошлый раз, когда мы встретились, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что у вас что-то пошло наперекосяк. А теперь вообще полный завал… Только и всего.
Я не хотела плакать, правда не хотела. Я закрыла глаза, больше ничего не видела, изо всех сил зажмурилась, чтобы не потекли слезы. И все-таки заплакала. Он спросил встревоженным голосом, перегнувшись через стол:
– Вот видите, вы совсем на пределе. Что происходит? Раз я спрашиваю, то вовсе не для того, чтобы от вас отделаться. Я хочу вам помочь. Скажите, что все-таки происходит?
– Я не та женщина. Я была в Париже. Это была не я.
Я открыла глаза. Сквозь слезы я видела, что он внимательно и с досадой смотрит на меня, а потом решительно произнес, что он обязан это сказать, а я могу воспринимать как угодно:
– Вы очень милая, очень красивая, вы очень мне нравитесь, но есть только два объяснения.
Либо действовал кто-то другой, либо вы сами. Я не понимаю, как такое возможно, но, если вы лезете из кожи вон, чтобы доказать себе, что это был кто-то другой, значит, в глубине души вы не очень-то уверены, что это были не вы.
