Я ради них фашистам наврал про Польшу и родственников, чтобы поверили, будто я против Советского Союза. А мне вернуться надо было, понимаешь? Ну пусти, прошу тебя. Все что хочешь сделаю, только скажи. Если отпустишь. Нельзя мне с бандюганами, порешат ведь. Ты видел же, чего они с «Теткой» сотворили. И меня так же на перо посадят. И тебя. Бежим лучше, «Курок». К своим вернемся – я слыхал, если вернешься и докажешь, что родине предан, то снимут все подозрения и снова на передовую отправят. Ни в лагерь не отправят, ни под суд.
Значит, после войны можно домой будет вернуться. Слышишь, «Курок», домой! К детям, к жене, меня мать ждет! Она любого меня примет, дезертира, предателя, осужденного!
Перед лицом Алексея застыл скошенный взгляд «Поляка», испуганный и в то же время полный огня. Слова его, эта интонация отчаяния, когда у человека остается последняя надежда на спасение, напомнили ему Грошева, который тоже был согласен на любые меры, только бы разрешили вернуться к родным, сообщить им, что он жив.
Савельев разжал захват, и «Поляк» обмяк на земле, тяжело втянул воздух, а потом перевернулся на спину:
– Ты ведь не дурачок деревенский, да? Откуда приемы знаешь, а? Не похож ты на немецкого старосту, не умеешь служить, как пес, слишком дерзкий!
– Замолчи! – огрызнулся Савельев.
Только «Поляка» было не унять, он вдруг подтянулся, но не встал, а упал на колени перед молодым младшим лейтенантом:
– Я прошу тебя, по-человечески. Не знаю, кто ты, не знаю, как зовут. Отпусти, не сдавай бандитам.
Ну что тебе это, для чего? Посмотреть, как глотку мне этот Мишка перережет? Или хочешь – сапоги тебе отдам мои? Хорошие, офицерские. Я про болото Синюшное никому не расскажу, детьми клянусь. Тебя не выдам, прошу только – отпусти. Молчать буду, скажу, что сам из плена сбежал и дошел до границы.
Лицо у мужчины стало совсем бледным, но не от лунного света, а из-за горького отчаяния. Он смотрел на парня, чье имя даже не знал, от решения которого зависела сейчас его жизнь. А тот будто окаменел, смотрел сквозь диверсанта, не видя его.
Алексей Савельев в ту секунду вспомнил снова несчастного Грошева. Как тот в полной подавленности умолял поверить ему хоть немного, дать надежду, что однажды несчастный все-таки сможет вернуться к нормальной жизни. И Савельев понял, что не хочет, чтобы «Поляк» повторил поступок Грошева – расстался с жизнью от безысходности.
Смершевец пристально взглянул в лицо предателя:
– Я буду молчать в обмен на услугу.
