— Ты — с хлебушком, с хлебушком, оно сытнее! — участливо подсказывал пароходный кок, подсовывая Авдотье все новые куски хлеба.
Но Авдотья ела все медленнее, ленивее и, наконец, облизав ложку, отложила ее в сторону.
— Ты вот что! — сказал кок. — Ты часок походи и возвращайся. Не стесняйся. Я тебе еще макароны по-флотски. Мужик у тебя, слыхал я, тоже флотский?
— Он — на «Кагуле». При машине. Ему не до нас. У их там начальствие плыветь, строгости.
— Хоть знает, что ты при эскадре?
— Сообчала. А передали чи нет — не знаю.
Може, думает, у большевиков осталась.
— Ну, и сидела бы дома, в тепле да сытости. Большевики тебя вряд ли бы тронули, — сказал механик. — А как солнышко бы пригрело, мы тут как тут.
— Нешто можно так, не по Святому Писанию? — покачала головой Авдотья. — Куды голка, туды й нитка. Так в Библии прописано.
— Мы ж не надолго. На месяц-два. Горячее бы встретились, — добавил кок.
— Не, не по-христиански так-то. Нельзя.
Когда Слащёв собрался уходить к себе наверх, кок налил в металлический судок щей, отрезал увесистый ломоть от буханки.
— Отнесите своей жинке, извините, не знаю, как вас величать.
— Да-да, забыл представиться. Слащёв.
— Как — Слащёв? Тот самый? — удивленно переспросил кок.
— А что, есть еще другой?
— Яков Александрович? — кок смотрел на Слащёва широко открытыми глазами, в них светилось восхищение. — Сколько раз слыхал!
— Полагаю, ничего хорошего?
— Наоборот! Не знаю, как там у вас, промеж начальства, а промеж солдат… да что вы! Только самые лучшие слова! Как вы под оркестр в атаку ходили, и другое разное!
— Спасибо на добром слове.
И за это, — Слащёв указал глазами на судок и завернутый в тряпицу хлеб. — Это тоже дорогого стоит.
— Та чего там, ваше превосходительство! Прокормим до Константинополя. Будем надеяться, и дите ваше выживет, станет вам утешением в старости. Я вам для дочки еще сахарку отсыплю.
Он открыл шкафчик и совочком насыпал в кулечек сахару. Подумал, подсыпал еще.
Загруженный всем этим добром, Слащёв направился к двери камбуза.
— Еще пару слов, ваше превосходительство! — остановил его кок, сияющий от нахлынувшего на него восторга.
Слащёв обернулся.
— Я что еще хочу сказать! Мы хоть и в море, хоть и расплевались с большевиками, а все равно — Россия. И если не истребим друг дружку, то снова к себе вернемся. Ну, может, не мы, так хоть наши дети. И Авдотьин сын, и ваша дочка. Без нас, без наших детей, Россия, как бы это сказать, не в полном комплекте.
