Весной заставим пахать, сеять…
— А те… девчата?
— Их поселили, как и приказано вашей ясновельможностью, тут рядом… На Выкотке… Слежу за каждым шагом…
— А турки?
— Азем-ага взял их на службу.
— Угу… Это хорошо… Однако их нужно остерегаться, а то они обо всем будут докладывать Азем-аге.
— А он — каменецкому паше Галилю, великому визирю и самому султану, — досказал Многогрешный.
— Об этом мог бы и не напоминать: сам знаю… А вот кто из наших доносит Азем-аге — хотелось бы проведать.
— Кто же? Астаматий и Вареница, безусловно, причастны к этому…
Юрась кисло поморщился.
— Может, и ты? А?
Многогрешный испуганно перекрестился:
— Что вы, пан гетман!.. Вот вам крест, я ваш самый преданный слуга! Как пёс, готов каждому вашему недругу горло перегрызть!
— Ладно, ладно, верю, — небрежно махнул рукой гетман, а потом, видя, как его слова взволновали хорунжего, добавил: — Ты единственный, на кого я могу положиться… Так что ты предлагаешь сделать с изменниками?
— Предлагать и решать может ваша ясновельможность.
А моё дело — доложить обо всем правдиво, как на духу.
— Ты схватил их?
— Без вашего приказа? — удивился Многогрешный. — Как бы я посмел?
— Взять ворюг! Немедленно! И держать под усиленной стражей!.. Малость окрепну — сам допрошу их!
— Будет сделано, ваша ясновельможность. Но…
— Ну, что ещё?
— Кого же назначить на их места?
Юрась ненадолго задумался. Потом решительно сказал:
— Без наказного атамана обойдусь: сам управлюсь! Полковником назначу Коваленко, а сотником… — Он выдержал паузу, пристально посмотрел на Многогрешного.
Тот преданно склонил голову, ожидая благодарности за верную службу. — Сотником… будешь ты, Свирид! Служи мне честно — и я никогда не забуду про тебя!
— Благодарствую, ваша ясновельможность. — Многогрешный схватил маленькую белую руку гетмана и чмокнул толстыми губами.
— Ладно, иди! И сделай все, как я приказал!
Пятясь и кланяясь, Многогрешный выскользнул за двери.
5
Было воскресенье. Гетман встал рано, до восхода солнца.
В сопровождении старшин сходил к заутрене, поставил свечку перед образом божьей матери за своё выздоровление, а вторую — перед образом спасителя — за упокой души родителей. Возвратившись домой, позавтракал, выпил горячего молока с мёдом — и почувствовал себя вполне здоровым. Надел тёплый кожух, покрытый синим венгерским сукном, обул валенки и вышел во двор.
В глаза ударили яркие солнечные лучи. С развесистых яворов с криком взвилось вороньё.
