Нога была цела, не повреждена, но, видимо, болела или затекла, так как незнакомец долгонько, кривясь, притопывал ею. Наконец выпрямился перед своими спасителями и, тронув небольшие, но густые темно-русые усы, одарил всех приятной белозубой улыбкой, снял шапку, степенно поклонился.
— Добрый день, люди добрые! Спасибо сердечное за то, что спасли! А то уже подумывал — пропаду! — И он крепко пожал всем руки. — Кого ж это бог послал мне на помощь?
— Запорожцы. Звенигора, Роман Воинов да Ненко, — сдержанно ответил Арсен.
— А ты кто?
— Семён Гурко, абшитованный[4] казак Нежинского полка.
— Почему абшитованный? Твой возраст не позволяет ещё оставить военную службу.
— Возраст не позволяет, да обстоятельства заставили… Жену похоронил, дочку замуж отдал. Пожил некоторое время с молодожёнами, но вижу — лишний я в их новой семье. Потому и решил — ведь теперь я вольная птица! — махнуть в Запорожье. Понятно, не бока отлеживать да саламаху есть, а тоже нести войсковую службу… Да вон как вышло: чуть было голову не сложил в этой чёртовой карусели… Ещё раз благодарствую за спасение!
— Судьбу свою благодари… Вот только как же ты теперь? Без коня в такую непогодь далеко не уйдёшь!
Гурко молча развёл руками, будто говоря: «А что мне остаётся делать?»
— Поедем с нами, — предложил Арсен.
— Доберёмся до тёплого жилья, а там подумаем, как быть дальше…
— Гм, легко сказать — поедем с нами… Пеший конному не товарищ! — возразил Гурко.
— Это правда. Но мы тебя, друг, не оставим здесь погибать! Как-нибудь доберёмся вместе до Дубовой Балки.
А там и коня для тебя раздобудем… Ну, нечего мешкать! Вечереет, а нам ещё добрых вёрст пятнадцать ехать!
— Если так, то погодите малость, — сказал Гурко. — Я мигом!
Он ловко спрыгнул в вымоину, наклонился над конём. Обеими руками обнял его голову, сбил с буйной вороной гривы снег. Конь коснулся руки хозяина дрожащими губами, жалобно заржал.
— Прощай, мой Черныш, — глухо произнёс Гурко, вынимая из-за пояса пистолет. — Ты честно и преданно послужил мне… А я… Вот единственное, — он взвёл курок, — чем могу отблагодарить… Прости меня!.
.
Он приложил пистолет к уху коня и отвернулся, чтобы не видеть широко раскрытых чёрных глаз, из которых то ли слезы катились, то ли стекала талая вода.
Раздался короткий выстрел. Конь встрепенулся и затих. И вьюга начала укрывать его лёгким белым саваном, из-под которого страшно и неестественно торчали сломанные, вывернутые вверх передние ноги.
Гурко расстегнул на коне подпругу, снял седло и уздечку.
