— Ни одна живая душа здесь не останется! Поедут все!..
— Но почему же? Я здесь, туточки, знаешь-понимаешь, попривык, обжился… И не хочу вертаться, примером, на свою Уманщину, где турки и татары с Дорошенком все напрочь вытоптали, спалили, а людей либо забрали в полон, либо порешили… Там сейчас небось одни волки воют на пустошах да вороньё кружит над безлюдной степью…
Яненченко ещё сильней нахмурился:
— Поедешь, выродок! Ты слышишь? Поедешь! Мы силой заберём от Самойловича весь народ и переведём на ту сторону! Заселим Правобережье!.
.
— Гм, заберёте, знамо, если совладаете, — твердил своё упрямый человечек, снова кланяясь полковнику. — Да только…"
"Иваник не успел закончить своей мысли, Яненченко вмиг выхватил из ножен саблю и занёс над головой. Ярость исказила полковничье лицо. В чёрных глазах сверкнул огонь.
— Заткнись, шут!
И он не сдержал бы руки…
— Пан полковник! — закричала, вырываясь из толпы, Зинка, могучей фигурой оттесняя мужа. — У меня ж двое деток!..
Яненченко заколебался на какое-то мгновение, потом медленно, словно нехотя, убрал саблю в ножны.
— Так вот мой приказ! — бросил в толпу. — Все мужчины и дети останутся здесь, а женщины и старики пойдут домой и запрягут коней или волов, заберут одежду да пожитки — и в путь!.. До Корсуня вас будет сопровождать отряд пана хорунжего! Кто вздумает сбежать, пускай сперва убедится, крепко ли держится голова на плечах! Наши друзья быстренько отделят её от тела! Или же заарканят и потащат в Крым или Буджак!.. Пан хорунжий, ты слышишь?
Многогрешный кивнул.
Спустя какой-то час обоз саней, нагруженных домашним скарбом хуторян, с отарой овец и стадом скотины выехал из Дубовой Балки в сопровождении изрядного конного отряда.
Выбравшись по подъёму на гору, люди оглянулись назад, чтобы в последний раз взглянуть на родное жилище. И не поверили своим глазам: весь хутор пылал! По улицам метались всадники с факелами в руках, и за ними вспыхивали соломенные и камышовые крыши хат, поветей, риг. До неба взлетали малиновые языки пламени над стожками сена и соломы.
Буро-сизый дым расстилался по широкой долине Сулы, покрывая искристо-белый снег чёрным пеплом.
Обоз остановился. Заплакали дети, заголосили женщины. Мужчины в бессильном гневе сжимали кулаки. В огне гибло их имущество, нажитое тяжким трудом. Теперь у них не было никакого пристанища на всем этом холодном безбрежном свете.
— Айда! Айда! — закричали конвоиры. — Трогайте, грязные свиньи!
Обоз двинулся вновь.
