Не выдержав ее очередного надрывного крика, Драгомир со стоном бросается к столу, не глядя плещет в кубок воды, бросает туда сорванный с шеи амулет и полоснув руку ножом, направляет струйку крови. Потом наклоняется к девушке, и разжав кинжалом судорожно сжатые зубы, вливает содержимое.
- Вот так. Пей, моя звездочка. Пей, любимая, - ласково приговаривает он. После отшвыривает кубок и осторожно надрезав руку девушки, прижимается к ней губами. Закончив, наклоняется над ее лицом, бережно и долго целует ее в лоб, поглаживая щеку подрагивающими пальцами.
Когда Драгомир распрямляется, его глаза кажутся черными от боли. Он неловко машет рукой и пошатываясь выходит из опочивальни. Никогда еще мы не видели ехидного волхва таким беззащитным, таким… человечным.
К Яре немедля бросается травница.
- Княже, ей сменные рубахи понадобятся. Сейчас жар начнется.
Велеслав ныряет в сундук и достает стопку нательных белых рубах.
- Что он сделал? – не выдерживаю я.
- Дал кровь свою, чтобы побороть отраву. С его силой это может помочь.
Но теперь она никогда не посмотрит на него, как на мужчину. Кровь не позволит. Сестра она ему теперь.
Мы с князем застываем, как пораженные громом. Спасти, чтобы навсегда потерять любимую женщину – что может быть горше? А в том, что он любит иномирянку каждый из нас только что увидал своими глазами. Я даже злиться не могу на него после содеянного.
- А вы, други, ступайте отседова. Я теперь сама справлюсь, - выпроваживает нас старуха.
Мы с князем неловко топчемся на пороге горницы, не желая мешать волхву переживать свое горе.
Драгомир стоит у дальнего окна, прислонившись лбом к стеклу. Он внешне спокоен, но всполохи силы вспыхивают в его волосах, а трещины в бревнах вокруг говорят о том, какой глубины его гнев и боль.
Глава 20.
Когда открываю глаза, то первое, что вижу – склоненные надо мной две головы. Серые глаза Драгомира смотрят на меня с теплой грустью, тогда как необыкновенные сине-зеленые княжьи – с восторгом и радостью.
- Яра! – приветствуют меня два голоса.
- Привет, народ! Что за сбор?
- Как ты себя чувствуешь, Ярушка? – спрашивает волхв.
- Вроде хорошо, а что? – удивляюсь я.
- Оклемалась, моя тростиночка, - слышу смутно знакомый старческий голос, - а ну-тка разошлись, совсем ей воздуха не даете, олухи!
- Мара…, - строго пытается остановить ее волхв.
- Что, Мара? Сидите тут сиднем два дня как. Один княжьи дела забросил, у второго – на капище дорога заросла. А третий так вообще – и дом, и дружину позабыл.
