– Какого черта? – зарычала я, готовая устроить истерику тому, кто посмел меня так схватить.
Но когда я обернулась, весь гнев тут же испарился. Его заменила жгучая… страсть.
Это был он.
Вратарь «Лос-Анджелеса». Уолкер Дэвис.
Он смотрел на меня, на его полных, идеальных губах играла веселая ухмылка.
Я почувствовала головокружение. Смущение. Будто меня поймали…
Странное чувство, но в нем было что-то почти хищное. Не в плохом смысле. А в том, как это, наверное, обычно должно происходить между людьми. Как будто все ДНК в мире соединились в свою самую совершенную форму… и явили миру его.
Я думала, что его глаза просто голубые, но, стоя так близко к нему, можно было разглядеть целый калейдоскоп цветов. Голубой смешивался с легкими оттенками изумрудно-зеленого и вкраплениями стального серого, и в этот момент я действительно подумала, что магия существует, потому он, кажется, околдовал меня своим взглядом.
Его каштановые волнистые локоны немного выцвели из-за воздействия солнца, из-за этого пряди казались светлее.
Даже в резком освещении арены его волосы, казалось, мерцали. Будто он был каким-то богом из потустороннего мира или кем-то в этом роде.
– Ух ты, – пробормотал он, и, кажется, в тот же момент какая-то часть меня влюбилась в его голос.
Он был медовый, мягкий и бархатный, словно скользящий по моей коже. Действительно «ух ты».
Я никогда не писала песни о мужчинах из своей реальной жизни. Но Уолкер Дэвис, кажется, станет тем, кто изменит это.
– Кхм, – вставила Мэдди, прочистив горло и вернув меня в реальность.
Реальность, в которой я стояла слишком близко к этому незнакомцу.
Реальность, в которой его руки все еще обнимали меня.
Я вздрогнула, но не от холода льда. Я вздрогнула от потребности, пульсирующей в моем теле. Потребности, которую я не испытывала с тех пор…
Старое воспоминание всплыло в голове, и все исчезло, будто меня окатили ведром ледяной воды. И я снова погрузилась в ту оцепеняющую пустоту, в которой находилась много лет.
– Извините, – пробормотала я, пытаясь вырваться из его объятий.
Хотя часть меня хотела прижаться к нему.
– Извините, вас, э-эм, вот-вот сбили бы с ног, и, похоже, я немного увлекся, пытаясь спасти вас, – сказал он с ухмылкой. Его голос был низким, хриплым, как будто его слова предназначались только для моих ушей. Как будто это был тот интимный момент, который он пытался сделать только нашим.
У меня всегда было бурное воображение. Это то, что сделало меня таким хорошим автором песен.
