Давно брошенные всеми низкие развалины крепостных стен, оставшиеся еще, быть может, со времен генуэзских купцов, в бойницах набит мусор, ветки. Хваткий будяк – так здесь называют репейник – цепляется к одежде, полам шинелей, колесам – ко всему, за что можно ухватиться в этой длинной серой пыльной колонне уставших людей.
Поток животных, людей, телег, автомобилей, как горная река, нашедшая новое русло, спускается по извилистой дороге к бухте. Тот, кто увидел его, не сразу бы поверил глазам. Красок добавил и зверинец, который эвакуируют среди этих гражданских и военных.
Животных везут на раскачивающихся от их веса телегах, в клетках. В поводу идут две ламы и мохнатый, как собака, верблюд. В этой картине мне чудится что-то почти библейское. Я вспомнил Курнатовского с его пристрастием к религиозным текстам – он бы точно подобрал меткую цитату насчет Ноева ковчега. Как он там теперь? По крайней мере, и мы не в лучшем положении. Камни вокруг – в желтых пятнах мертвого мха.
По обочинам – грязный от пыли дубняк, ветки, как руки-обрубки у калеки. Серые, бесполезные днем крупные ночные бабочки взлетают с веток.
Идем мы долго, и, наконец, – остановка рядом с туннелем, пробитым в скалах для железной дороги. Перед входом колонна-река перестраивается, ворочается. Ждем отстающих. Изо рта лошадей и людей идет пар. Свои перчатки я оставил где-то, и теперь пытаюсь согреть руки – холод идет от камней, от дыры туннеля. Чекилев предлагает согреться, у него есть немного коньяка.
Это кстати. Но пока он ищет флягу в сумке, я невольно вижу там какие-то бумаги с печатями, письма. И прежде чем поскорее отвернуться, узнаю почерк Юлии Николаевны. Как будто слышу ее негромкий рассыпчатый смех в тот день, когда рассказывал об экспертизе почерка при изготовлении фальшивых бумаг. Тогда я попросил ее написать несколько слов, чтобы был пример. Теперь эти, немного косящие, острые и мелкие буковки смотрят на меня с конвертов. Чекилев аккуратно убирает их поглубже.
Что в этих письмах? Глупо спрашивать, я не наивен. Севшее зимнее солнце вдруг снова вышло с температурой почти летней. По крайней мере, мне стало жарко.
Извинившись перед недоуменно и весело улыбающимся Чекилевым, я ушел. Сколько я бродил вокруг нашего импровизированного лагеря, не знаю. Темнело, когда, думая о письмах Юлии для Чекилева и повторяя себе, что я не имею на это никакого права и меня они не касаются, я шел обратно.
