Того самого, что, обманывая и нас, и своих немецких партнеров, прицелился на… Вы знаете, на что.
Начал он очень решительно – на секунду я узнал его прежнего. Но нет, мысли быстро сбились, как ком отсыревшей ваты.
– Ловит волк, но ловят и волка, – непонятно продолжал он. – Знаете, что такое Schnitzeljagd[5]?
– Зайцы и собака? Какая-то игра? Термин? Мне он незнаком.
– Вы не охотник просто. А означает он охоту по бумажному следу. Такой охотничий прием, когда след делают из бумажных лоскутьев. Вот у нас с вами такая же охота – на бумажную приманку.
Понимаете? Это важно – то, что я вам сейчас говорю.
У него был совершенно больной вид, слова ему явно диктовала лихорадка.
– Лев Кириллович, я все же медик. И я решительно настаиваю, что не нужно стоять тут: такой ветер! Пойдемте, лучше вам прилечь, принять лекарство.
Но стоять он уже не мог. Я подхватил его, портфель, бумаги, позвал на помощь. Подбежал казак, один из конвойных. Вместе мы осторожно уложили ЛК на землю.
– Зараз ему под голову вот шинельку подсуну, ваше благородие доктор.
Да он как истопка весь!
– Истопка?
– Да горит, горит весь!
Здесь подоспели еще люди, и вместе мы перенесли его в дом. Сбегав так, что в висках стучало сердце, я привел полкового врача. В горячке ЛК заговаривался. Не было сил смотреть, как этот сильный, всегда такой сдержанный человек теряет волю. Он говорил о Санкт-Петербурге, оставлял какие-то путаные распоряжения. Меня почти вытолкнули из комнаты. Врач и две сестры из санитарной машины остались с ним.
Но я сидел у двери, не мог уйти. В ненавидимый мной час рассвета, ведьмин час, в 4 утра, меня окликнула одна из сестер:
– Вспомнил о вас. Зовет. Скорее!
Сильно запрокинув голову в кашле, Лев Кириллович не сразу заметил меня. Я не уверен, что и узнал. Потом заговорил вдруг про мою давно умершую мать, спросил, как она. Я не нашелся с ответом. Зашел священник. Я вышел. Через полчаса все было кончено.
* * *За окном небо светлеет, потом багровеет.
Рваные облака. Чтобы выгадать время, прийти в себя от удара обухом по голове, защищаясь от всех других мыслей, я сосредоточился на вопросе «почему это случилось?». Я не сомневался, что тут было нечисто. Мне нечем было это объяснить, кроме интуиции, в которую я абсолютно не верил. Я верил в другое. Сознание кидало мне подозрения и факты, которые я не замечал, но они копились в памяти и сейчас отчаянно стучались, как арестанты, во все двери.
