Неделю до Тынды добирались, гнали как сумасшедшие, и я, блин, все дорогу молился, чтобы с Костей ничего не случилось – лет-то ему все-таки сколько! А уж как в поезд сели, так я вздохнул с облегчением, думал, все. Мы уже к Кирову подъезжали, когда Ленька позвонил и сказал, что в Кольку стреляли. Я и Костю оставить не могу, и в Москву рвусь Кольку спасать. Так Костя меня сам отпустил. Я его на парней оставил, наказал им смотреть за ним, как за родной мамой, все желания выполнять, как мои собственные, и вообще носиться, как с хрустальной вазой, а сам в самолет – и в Москву.
А здесь потом, когда поезд ждал, так только что чечетку на перроне не отплясывал от нетерпения. А Костя вышел только, поглядел по сторонам и сказал, чтобы я его сегодня же обратно отправил, что он тут ни минуты не останется, вот сделает дело – и домой. Я предлагал ему отдохнуть в гостинице хоть немного – дорога-то была долгая, а он только головой покачал: «Плохой город», и все тут.
– Представляю себе, что было в больнице, когда он там появился, – усмехнулся Гуров.
– Шок был, конечно, – согласился Виктор. – Только за деньги и черти пляшут.
– Да и в поезде он тоже шороху навел – люди при виде его заикаться начинали, – помотал головой Александр. – Ну, о том, что он в поездку собирался, как вор на ярмарку, я молчу. Да я и не торопил – времени было много. О припасах я тоже говорить не буду – он только свое ест, в смысле то, что сам приготовил или запас.
Проводница вагона СВ при виде Кости чуть в обморок не упала. Представьте себе длиннобородого мужичка в хромовых сапогах, зимней камуфляжке и десантной тельняшке – это ему генерал один в благодарность за то, что он его сына вылечил, презентовал. Вот Костя для поездки и приоделся. Я, конечно, ни звука, ни ползвука по этому поводу не издал. Да если бы он захотел голым ехать, то я и на это согласен был и глазом не моргнул бы.
А по вагону Костя ходил в лаптях, кстати, он их сам плетет, научился, и в шерстяных носках. Он вообще никакую синтетику не признает, только натуральные материалы. Я парням сказал, что если на него кто-нибудь косо посмотрит, посмеется над ним или обидит как-нибудь, и он из-за этого вдруг захочет вернуться, то я с них строго спрошу. Так они на остальных пассажиров такими зверями смотрели, что мы очень скоро в вагоне одни остались.
