Ничего удивительного, Уилфреду надо ждать подобных мелких недоразумений. Неизбежное последствие игр в Господа Бога. Впрочем, на самом-то деле ему ничего не грозило — я всегда проверяю снаряжение перед стартом. Но это его разволновало, а может, и дало желанный предлог, чтобы бросить всю затею. Надо сказать, у него не слишком-то хорошо получалось. Ну, а теперь мне приходится уповать только на Денниса — когда он, как сегодня, берет выходной.
Лернер повернулся к Дэлглишу и улыбнулся. Улыбка преобразила его лицо, сняла напряжение и угрюмость.
С неожиданной мальчишеской откровенностью он произнес:
— Вообще-то большую часть времени я боюсь не меньше Уилфреда. Правда, я учусь. Завораживающее занятие, потихоньку начинаю даже его любить. В полумиле отсюда есть совсем легкий подъем, на выступ, где гнездятся кайры. Джулиус начал тренировать меня с него. Это действительно нетрудный путь. Если хотите попробовать, можем взобраться с вами туда.
Его наивное стремление передать другим свою радость, разделить с ними удовольствие производило необыкновенно приятное впечатление.
Дэлглиш покачал головой:"
"— Едва ли я проведу здесь достаточно много времени для этого.
Он заметил, как Лернер и Корт мгновенно переглянулись, на краткий, почти неуловимый миг встретившись взглядами.
Что выражали эти взгляды? Облегчение? Настороженность? Удовлетворение?
Все трое молчали, пока Деннис не смотал веревку до конца. Потом Джулиус кивнул на черную башню:
— Уродство, а? Прадед Уилфреда возвел ее вскоре после того, как отстроил Грэйнж.
Грэйнж ведь сменил маленький елизаветинский манор, уничтоженный пожаром в тысяча восемьсот сорок третьем году. Жалко. Должно быть, старый дом был куда красивее нынешнего. У прадеда не было никакого вкуса по части архитектуры. Ни из дома, ни из башни так ничего путного и не вышло, правда?
— А как получилось, что он умер именно здесь? Он это сделал нарочно? — поинтересовался Дэлглиш.
— Можно сказать и так. Он принадлежал к разряду этаких угрюмых и нелюдимых чудаков, которыми столь изобиловала викторианская эпоха.
Изобрел свою собственную веру, основанную, насколько я понимаю, на Откровении Иоанна Богослова. В начале осени тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года заперся в башне, замуровал дверь и уморил себя голодом. Судя по оставшимся разрозненным записям, ждал Второго пришествия. Надеюсь, для него оно произошло.
— И никто ему не помешал?
— А никто не знал, что он здесь. Старик был совершенно ненормальным, но чертовски хитрым.
