Возврата не будет — никакого притворства, никакой неопределенности.
— Ни с места, — тихо произнес Корт. — Я превосходный стрелок. Сядьте. Руки на стол. А теперь выкладывайте, как вы меня вычислили. Если нет, я крупно ошибся. Вы умрете, у меня будет куча лишних хлопот и неудобств, и обоим нам будет крайне досадно сознавать, что никакой необходимости во всем этом не было.
Дэлглиш левой рукой вынул из кармана письмо и кинул его через стол.
— Вам будет интересно прочесть. Оно пришло сегодня утром, на адрес отца Бэддли.
Серые глаза ни на долю секунды не оторвались от его лица.
— Прошу прощения. Уверен, что это увлекательнейшее чтение, и все же мне сейчас не до него. Прочтите сами.
— Тут сказано, почему он хотел увидеться со мной. Вы могли бы не трудиться, составляя анонимное письмо и уничтожая дневник. Его проблема не имела к вам ни малейшего отношения. Зачем было его убивать? Да, он находился в башне, когда погиб Холройд, он отлично знал, что не спал ни минуты и что вы не проходили через мыс.
Но было ли это знание настолько опасным, чтобы убивать его?"
"— Было. Старик обладал потрясающими глубинным чутьем на то, что именовал злом. А значит, сильно подозревал меня. Особенно из-за того, что Деннис якобы находился под моим влиянием. О, мы с ним разыграли нашу маленькую комедию на уровне, который я считал недоступным методам столичной полиции. Конец мог быть только один. Преподобный позвонил мне в лондонскую квартиру из больницы за три дня до выписки и попросил прийти повидаться с ним в субботу, двадцать шестого сентября, после девяти вечера.
Я пришел, хорошо приготовившись. Уехал из Лондона на машине и оставил «мерседес» в той лощинке за каменной стенкой в стороне от прибрежной дороги. Пока все обедали, позаимствовал из конторы одну из сутан. Потом пешком дошел до «Надежды». Если бы кто-нибудь увидел меня, пришлось бы менять план. Но меня никто не увидел. Он сидел один перед догорающим огнем и ждал. Думаю, уже через две минуты после того, как я вошел, отец Бэддли знал, что я собираюсь убить его.
Когда я прижал к его лицу кусок полиэтилена, в глазах старика не промелькнуло ни искры удивления. Заметьте — полиэтилена. От него не остается предательских и красноречивых ниток или волокон в ноздрях и трахее. Хотя Хьюсон бы их все равно не заметил, бедный дурак. Дневник Бэддли лежал на столе, и я прихватил его с собой. Просто на всякий случай, вдруг он записал что-нибудь, что могло меня скомпрометировать. И правильно сделал.
