Знаете, если что и досталось хорошего нам от царского режима, то это немногочисленные люди типа нашего авиатора. Они воспитаны в понятиях чести и беззаветной преданности России. А доносы не первый год на него пишут. Мы только и успеваем от них отбиваться.
– Осторожнее. По тонкому канату идете. Так могут ведь и в укрывательстве врагов обвинить.
– Обвинить в чем угодно можно. Только есть еще объективная реальность, данная нам в ощущениях.
– Почему вы обращаетесь именно ко мне?
– А к кому обращаться, как не к лидеру областных большевиков? Настоящему, а не на бумаге, – я выразительно посмотрел в сторону, куда скрылся первый секретарь обкома.
Белобородько криво улыбнулся.
– А какой урон будет нанесен, – продолжил давить я. – Это же лучший аэроклуб СССР. Готовых летчиков выпускает. И все силами Соболева. А кто перед школьниками, комсомольцами выступает, в небо зовет?
– Знаете, вопрос сложный. Как бы нас самих при таком подходе в белогвардейцы не записали… Но сделаем что можем.
Мы пожали друг другу руки.
Ну, вот теперь можно и пообедать. Благо талоны у меня в кармане…
Глава 3
У начальника УНКВД кабинет имел отдельный вход с улицы. Это Гаевский придумал – наверное, тщеславие свое ублажал. Черная лестница, которую стерег часовой, вела на самый верх. Входы в коридоры на нижних этажах были заколочены.
Четвертый этаж. Коридорчик с толстым ковром и дубовыми стульями с высокой спинкой. На стене известный плакат – «ежовые рукавицы» давят антисоветскую гидру. Дальше приемная. Там столы секретарши и адъютанта, телефоны.
На стене методично тикали круглые металлические часы с белым циферблатом, на котором пламенели красные серп и молот.
Я маялся в приемной в ожидании приема. Нина Иосифовна что-то печатала. Сколько я ее видел, она всегда молотила наманикюренными пальцами по клавишам своего «Ундервуда», смазанного и отлаженного, как винтовка справного красноармейца. Если, конечно, не отпускала язвительные замечания, не жгла взором и не хмурила брови. Интересно, есть кто-то, имеющий для секретарши авторитет? Начальника она только терпит.
Думаю, и самого Ежова, появись он здесь, пронзила бы, так же как меня сейчас, недовольным взглядом: «Мол, был Ягода, теперь Ежов, вас, наркомов, много, а я одна»."
"Но дело знает. Покой начальника стережет. Бумаги и кофейник с чайником подогреты. И всегда на работе, пока руководитель на месте.
Прождал я минут десять. И вот Гаевский соизволил меня принять. Был он недоволен, надут и раздражен.
