— Они создали группу, стараясь донести до общественности необходимость защиты гражданских прав. И добились многого, пока к ним не внедрили предателя. Агенты КГБ пришли ночью. — Он помолчал. — Нелегко говорить об этом. О том, что с ними сталось.
Я пожал плечами:
— Им хуже уже не будет.
Он ничего на это не ответил.
— Что с ними сталось, Сош?
— Их отправили в ГУЛАГ… трудовой лагерь. С ужасными условиями. Твои дедушка и бабушка были уже немолоды. Ты знаешь, чем все закончилось?
— Они умерли.
Сош отвернулся от меня, подошел к окну и уставился на Гудзон.
Два огромных лайнера стояли в порту. Слева сквозь дымку проглядывала статуя Свободы. Манхэттен — такой маленький, всего восемь миль в длину, но, как и в случае Соша, ты всегда чувствуешь его мощь.
— Сош?
— Ты знаешь, как они умерли? — Голос его смягчился.
— Так ты же говорил: жить пришлось в ужасных условиях. Дедушка свалился с инфарктом.
Сош все не поворачивался ко мне.
— Никто не лечил его. Ему не давали лекарств. Не прошло и трех месяцев, как он умер.
— Но ты ведь что-то недоговариваешь мне? — спросил я после паузы.
— Ты знаешь, что случилось с твоей бабушкой?
— Мне известно только то, что говорила мать.
— Скажи мне.
— Баба тоже заболела. После смерти мужа сердце у нее не выдержало. Для семейных пар, которые прожили долгую жизнь, это обычное дело. Один умирает, второй тут же уходит следом.
Он молчал.
— Сош?
— В каком-то смысле это правда.
— В каком-то смысле?
Он все смотрел в окно.
— Твоя бабушка покончила с собой.
У меня внутри словно что-то оборвалось.
Я медленно покачал головой. Сош продолжил:
— Повесилась на веревке, которую сплела из разорванной на полоски простыни.
Я не мог произнести ни слова. Думал о фотографии бабы. О ее улыбке. Об историях, которые рассказывала о ней мать. О ее остром уме и еще более остром языке. Самоубийство…
— Мама знала? — спросил я.
— Да.
— Она никогда мне не говорила.
— Может, и мне не следовало.
— Почему же сказал?
— Я хотел, чтобы ты видел полную картину. Твоя мать была очаровательной, утонченной женщиной.
Твой отец ее обожал. Но после ареста родителей, после того как их фактически отправили на смерть, она изменилась. Ты это чувствовал, не так ли? Ее меланхолию? Даже до случившегося с сестрой.
Я ничего не сказал, но да, чувствовал.
— Просто я хотел, чтобы ты знал, как это было. Для твоей матери. Тогда, возможно, ты лучше все поймешь.
— Сош?
Он ждал, по-прежнему глядя в окно.
— Ты знаешь, где моя мать?
Здоровяк долго молчал.
