Чувствуя чей-то взгляд, обернулась, заправила за ухо волосы, встретилась глазами с Михаилом, улыбнулась, а в груди сердце так часто забилось, прыгнуло куда-то в горло, и перехватило дыхание.
Нет, Цветкова, нет.
Он шеф, начальник, босс, он мой руководитель и работодатель.
Серые глаза, на лоб упала отросшая челка, Михаил без футболки, в одних джинсах. А когда мужчина подходит, продолжая меня рассматривать, берет сырник из тарелки, наконец вижу его татуировку на правом плече.
Это голова волка на фоне неба с рваными облаками и полной луной.
Очень красиво и так реалистично, так и хочется провести пальцами, чтоб убедиться, что это всего лишь рисунок.
– Вкусно.
– Что?
– Вкусно говорю.
– Спасибо.
Откуда во мне столько смущения?
– Я сказал что-то не то?
– Почему?
– Ты покраснела.
– Жарко. От плиты жар. Михаил Дмитриевич, я тут подумала, что, скорее всего, мои услуги в роли няни уже не нужны, вы здесь, а я могу выйти на работу.
– Нет.
Ответ категоричный, Михаил ест уже третий сырник, смотрит в глаза, тщательно пережевывая, опускает взгляд ниже шеи, я смущаюсь еще больше.
И зачем я только надела этот сарафан? Грудь слишком открыта, а еще плечи и руки.
– Нет?
– У нас договор.
– На словах.
– Ты мне не веришь? – вопросительный взгляд, четвертый сырник пропадает из вида, он так подавится, если будет есть всухомятку.
После неудачного романа с Эмилем я вообще мало кому верю, но Вишневскому о моем печальном опыте в любви знать необязательно. И он прав: у нас сделка хоть и голословная, но я как-то не верю в нее.
– У меня не было выбора, это шантаж. И еще: хочу, чтоб вы знали, – мой тон меняется, потому что я не стану растекаться лужей у ног пусть и такого симпатичного молодого мужчины, прекрасно оценивая свои шансы, которых нет. Ищу взглядом Софи, девочка со Стивеном скачут по Павлу, тот вроде бы счастлив. – Я присматриваю за вашим ребенком исключительно из симпатии к девочке, потому что хоть кто-то ей должен дать тепло и заботу, если родной отец занят чем-то другим.
А о матери вообще ничего не известно. Вы знаете, что она даже говорить о ней не хочет, а вот о покойной бабушке вспоминает.
Убрала со сковороды последний сырник, выключила плиту, поставила тарелку на стол, а у самой внутри все сжимается. Сейчас он скажет, что это не мое дело, пошлет куда подальше – и будет прав. Это действительно не мое дело, а чужая семья и отношения – это вообще потемки."
"– Софи, Павел, давайте к столу, каша остынет, и готовы сырники.
