Я осознаю это, безвольно раскинув руки по сторонам, и неотрывно глядя в темные, гипнотические глаза.
Мыслей нет. Совсем нет. Есть только его взгляд, жадный, безумно жадный, довольный. Ему нравится то, что он видит, то, что ощущает…
Мне хочется прикоснуться.
Тянусь к его рубашке, но жесткие ладони перехватывают мои пальцы и припечатывают над головой, растягивая под тяжелым телом.
Ощущаю себя скованной, беспомощной, горячей…
Его губы опять на коже, на шее, кусает, совсем не нежно, но от него не ждешь, да и не хочешь никакой нежности.
И я вскрикиваю от каждого укуса, не могу сдержаться!
Хазаров останавливается, прихватывает меня за подбородок, сжимает губы, рассматривает внимательно и темно. Что у него во взгляде? Что? Не узнаю никогда…
А вот он явно все правильно читает в моих глазах.
Усмехается едва уловимо, а затем я слабо ахаю, когда переворачивает на живот.
Слепо таращусь перед собой на темную штору, бессильно скребу ногтями по покрывалу…
Я знаю, к чему эта пауза, знаю, что будет дальше… И жду этого.
Так неправильно… Я пожалею…
Когда это случается, неожиданно почему-то, хотя я ждала, меня выгибает в пояснице до легкой боли, а он перехватывает, не давая упасть обратно на покрывало. Чувствую ладонь на горле, поворачиваюсь, хочу посмотреть на него, но не дает. Возвращает обратно, головой вниз, на покрывало, и все, что мне остается, только скулить от каждого жесткого движения, каждой ласки-не-ласки.
Он что-то шепчет, я не слышу.
А так хочу услышать! Почему-то мне это необходимо сейчас…
Но поднять голову сил нет, повернуться тоже. Все внутри умирает и возрождается снова, это такое страшное и чудесное ощущение, я сосредотачиваюсь на нем, чтоб не сойти с ума.
И в итоге он вознаграждает меня, опять переворачивая на спину и накрывая собой.
Я упираюсь взглядом в его глаза, по-прежнему темные и жесткие, в такой ситуации особенно жесткие, но что-то в них не отпускает, заставляя пораженно всматриваться и всматриваться, искать и находить то, чего раньше не было…
Хазаров сжимает меня, до боли, перехватывает так, чтоб затылок уложить на предплечье, чтоб еще ближе, чтоб одно дыхание на двоих.
И я позволяю. Я дышу им. И ловлю отголоски своего безумия в всегда холодных глазах.
Сейчас они не холодные. Они обжигают. И я горю. И, когда он ускоряется, не позволяя мне отвернуться, нанизывая взглядом на острый, горячий стержень своего безумия, все-таки умираю.