— А ты не понимаешь? — Макс поднялся на ноги, запрокинул голову, взъерошив пальцами волосы. — Это он был крысой, он сливал информацию и сдавал посты. А когда начались подозрения и слив информации стал слишком очевидным, он нашел выход, как продолжать проворачивать свои делишки и в случае чего иметь козла отпущения.
— Ты хочешь сказать, что сливал инфу и не догадывался об этом? Тебя ничего не насторожило, хочешь сказать? — я не верил, не хотел верить, что мог выстрелить в невиновного, что казнил невиновного.
Не хотел верить в то, что человек, на которого я столько лет равнялся, был крысой и, что по его вине погибло много хороших ребят.
Полковник Баталов, ныне генерал-лейтенант в отставке, тот, чье имя вызывало восхищение среди пацанов, тот, кто радел за меня все это время, зубами выгрызая мне пусть вверх по карьерной лестнице, продал нас тогда, больше десяти лет назад?
— Я хочу сказать, что я идиот, — ответил Макс, снова сев за стол и наполнив свой стакан. — Я сливал то, что давал мне он, не вникал особо, да и не было там ничего дельного практически.
Это я потом понял, что там шифр был, одному только Мехшидову понятный. Меня даже не насторожил указ избавляться от полученных данных сразу после передачи врагу. Приказ есть приказ. Тем более его отдал Баталов.
Я восхищался им, его подвигами, прошлым и не видел очевидного. К тому же мы терпели потери с разной периодичностью, сопоставить передачу данных и очередное происшествие было невозможно, во всяком случае я об этом не думал. Я искал крысу, будучи уверенным, что это он сливает инфу, но ни разу не видел в лагере врага никого из наших, не слышал разговоров, имен.
Думал, что ублюдок хорошо заметает следы и прячется. Из нашего отряда так могли только двое, ты и Феликс.
Тебя я с детства знал, мы на горшок ходили вместе, я не хотел верить в то, что это мог быть ты, но на тебя указывало многое, ты, блядь, был лучшим из нас, тебя даже не ранили ни разу серьезно, по всей логике крысой мог быть ты, но я знал тебя, слышишь, знал, и я бы никогда не поверил, что ты мог бы предать родину за бабки! Оставался Феликс.
— Феликс не знал о последнем распоряжении, — я цеплялся за последнюю веточку, желая подловить его хоть на чем-то. От его слов внутренности скручивало в тугой ком. Если он говорил правду, то я, сука, последняя тварь. Тварь, предавшая друга не разобравшись. Друга, которого знал как облупленного, того, кто всю жизнь прикрывал мой зад. Но ведь все было так логично, так правильно.
