На территории Крыма тебя не станут трогать. Мы пообещаем, что ты придешь в полицию Южноморска. Ведь ты придешь, верно?
– Да, да, конечно, – после разговора с дядей Виктором Сергей верил в лучшее.
– Где ты? – послышался голос Дмитрия из кухни. – Мы ждем тебя.
– Выйди на минутку, – попросил его адвокат и, когда хозяин подошел к нему, попросил: – Скажи номер своей машины. Дядя Виктор постарается, чтобы нас никто не задерживал.
Парень внимательно посмотрел на него:
– Ты в этом уверен?
– Да, да, – Сергей закивал, как китайский болванчик.
– Он поможет мне. Мне и Рите.
– Тогда хорошо, – Дмитрий взял мобильный, поздоровался, назвал номер своего микроавтобуса, уточнив марку и цвет, и передал мобильный Ивашову: – Держи. Он хочет еще что-то сказать.
– Сереженька, держись! – взволнованно проговорил Кондаков. – И помни: я спасу тебя.
– Я верю, – ответил адвокат и добавил: – Сейчас ближе вас у меня нет никого на свете.
Когда в трубке раздались гудки, он вернул телефон Дмитрию, и они пошли на кухню, манившую вкусными запахами жареного бекона.
– Может быть, лучше было не сообщать ему об этом? – Дмитрий взял сковороду и положил на тарелку Сергея огромный кусок яичницы. – Я вспомнил, что у меня есть парочка знакомых байкеров, которые знают все ходы и выходы. Они стопудово вывезли бы тебя на материк, даже доставили бы в Южноморск, а там ты бы действовал по ситуации.
– В том-то и дело, что ситуация оставляет желать лучшего, – грустно сказал Сергей, цепляя вилкой жареный помидор.
– Если бы я собирался вечно прятаться в Южноморске, твой вариант подошел бы мне, как никакой другой. Но я обязан явиться в полицию – и не все ли равно, как попаду в родной город? Тюрьмы мне не избежать, во всяком случае, на какое-то время, и вся надежда, что я пробуду там недолго, только на дядю Виктора.
– Тюрьмы? – Рита и Катя переглянулись и охнули.
– Я же говорила, – начала медноволосая пассия Дмитрия, но он стукнул кулаком по столу. Кулак был здоровый, с голову теленка, посуда жалобно задрожала, а железная ваза причудливой формы, неизвестно для чего стоявшая в центре стола, опрокинулась, и Ивашов некстати подумал: хорошо, что в ней не было цветов.
Вода растеклась бы по скатерти, намочила хлеб, закапала на пол… Гримаса на лице приятеля говорила о том, что он был сильно раздражен."
"– Какая чушь лезет в голову! – прошептал он и отмахнулся от мыслей, как от назойливых мух, понимая, что это защитная реакция.
