Доследуй! А что тут доследовать? Время уже ушло, и сейчас можно только во время допроса поймать на каком-то противоречии – а это все равно что паровозный гудок догонять. И он уже две недели догоняет его каждый день. Морды наглые видеть не может. Тошнит от гадких ухмылочек. Так и хочется вмазать пару раз. Кулак у Оленина достаточно тяжелый, а удар поставленный, чтобы накрепко отучить улыбаться. Но этого, к сожалению, делать нельзя. У стены постоянно, словно прописался здесь, сидит адвокат, который всю кашу и заварил, и контролирует каждый жест, каждое слово.
Адвокату тоже хочется, чтобы следак кулаком хоть раз ударил. Хотя бы по столу… Тогда смело можно было бы закрывать дело.
Во время очередного такого бестолкового допроса и позвонили. Не вовремя и не по настроению.
Слава Максимов, старший опер из горотдела, присутствующий почти на каждом допросе, взял трубку.
– Он сейчас подойти не может. У него допрос. Попозже позвоните. Нет-нет. Никак не может оторваться. Подождите. Сейчас спрошу…
Словно взглянул на Оленина вопросительно.
– Кто? – резко и угрюмо спросил Николай Сергеевич, злясь уже не только на подозреваемых, но и на весь белый свет, который начал казаться черным.
– Какой-то Седой или Седов…
– Понял. Давай.
Седой – это кличка одного из самых талантливых стукачей за всю историю областной прокуратуры. Ценнейший кадр, который знает все, что в городе творится и даже вокруг него. И во всех слоях общества, от бичей до областной администрации. Мужик со своей информацией на любых выборах мог бы многомиллионный капитал составить, а он питается мелкими ментовскими подачками.
– Оленин. Слушаю, – гаркнул Николай Сергеевич в трубку. – Здравствуй. Понятно. Конечно же. Интересно… Повтори, слышно плохо. Ты уверен? Спасибо. А второй? Да, про этого я слышал. Еще раз спасибо. Счастливо, – и записал что-то на листочке бумаги.
Положив трубку, Оленин встал, как телеграфный столб, и напряженно замер.
Через минуту он обвел кабинет непонимающим взглядом, посмотрел на Максимова, подозреваемого, словно впервые их видел, потом выглянул в окно.
– Заканчивай ты, Слава, мне сообщение интересное поступило, надо подумать, – неожиданно сказал он оперу и вышел в коридор.
Максимов, стоящий до этого за спиной подозреваемого, выдвинулся на середину комнаты. По привычке замечать детали, взглянул на стол следователя, где еще остался лежать листок бумаги с последней записью. На листке было записано два имени, вернее, две клички – «Сохатый» и «Хавьер».
