Светка и Юра пытались ему что-то втолковать про какие-то облачные хранилища и прочие премудрости, но Губанов ничего не понял и попросил сделать по-старому, как привычно: отпечатать снимки на бумаге. Эти фотографии он потом бережно вставил в альбом, да только налюбоваться не успел. Через полтора месяца Юру убили. И смотреть на спокойное улыбающееся лицо сына стало невыносимо.
Николай Андреевич рассматривал фотографии сквозь накипающие слезы. Поздний вечер, Светочка ушла домой, думая, что дядюшка послушно лег спать.
Можно не прятаться.
Он бережно закрыл альбом и тихонько застонал. Что же он натворил! Зачем? Почему он это сделал? Сегодня, с высоты своих восьмидесяти семи лет, Губанов не мог понять себя тридцатидвухлетнего. Точно помнил одно: он хотел как лучше. Он рассчитывал на определенную реакцию, которая принесет пользу общему делу, но с чего он взял, что все выйдет именно так, как он запланировал? Наверное, у него были какие-то соображения на этот счет, какие-то основания верить в успешность своего немыслимого плана.
Но какие это были соображения и основания, он вспомнить уже не мог. Или их не было вовсе? Была только молодецкая удаль, внезапно созревшая идея и тупоумная уверенность в том, что все получится?
Губанов мысленно вернулся в тот июньский вечер шестьдесят шестого года. Вышел вечером прогуляться, подышать ароматом трав и цветов, который особенно остро ощущается в темноте. Увидел сидящего на крыльце Владилена, подошел, присел рядом.
Удивился, что сосед курит. Он же вокалист, оперный певец, ему нужно беречь голос.
– Ты что это задымил? – спросил он. – Тебе разве можно?
– Теперь все равно, – глухо ответил Астахов. – Со мной все кончено.
– Что-то случилось?
– Болею я, Коля. У меня опухоль.
– Рак? – перепугался Губанов.
– Да нет, на связках. Жизни пока не угрожает. Хотя бывает, что перерождается в онкологию.
– Так может, операцию какую-то можно сделать?
– Можно, – кивнул Владилен. – Но опасно.
Врачи говорят, голос может пропасть в любой момент. Мне уже сейчас трудно петь, держусь из последних сил. Никому пока не говорил, вот только тебе. Все думают, что я еще много лет буду выходить на сцену, строят какие-то планы, мечтают о будущих постановках… А я живой покойник. Нет больше меня. Конец.
Он с силой выдохнул дым, закашлялся."
"– Все, больше это не обсуждаем. Ты прости, что сказал тебе, не выдержал. Надо было с кем-то поделиться.
