Конные рыцари и пешие солдаты врага, не устояв перед натиском воинов Эдуарда, стали отступать за перевал. Погоня растянулась на четыре мили.
Симон де Монфор ничем не мог помочь левому флангу, но когда люди Эдуарда исчезли за перевалом, граф увидел счастливую возможность спуститься с холма и атаковать центр всеми своими силами.
Чаши весов то и дело опускались в разные стороны. В воздухе свистели окровавленные мечи, булавы и боевые топоры. Убитые падали под копыта боевых коней, повсюду лежали раненые, вопя от боли. Оборона Ричарда Корнуэльского уступила натиску противника, а сам он был взят в плен.
Потом и центр оказался разбит, а король Генрих ретировался в монастырь Льюиса, где нашел убежище.
Уничтожив бегущего противника, Эдуард стал собирать своих растянувшихся на четыре мили людей и повел их обратно на поле боя. К несчастью, времени на это ушло слишком много. Когда Эдуард вознамерился бросить свою победоносную кавалерию на резервные силы баронов, оказалось, что сражение уже проиграно. Жажда крови взыграла в сердце Эдуарда, и, несмотря на то что силы были явно неравны, он стремился продолжить бой.
Роджер де Лейберн хладнокровно объяснил принцу, что в этом случае он потеряет всех своих людей, но ничего не добьется. Куда умнее отдать приказ пехотинцам бежать в безопасные места и ждать там нового приказа вновь встать под знамена принца.
Признав правоту друга, Эдуард последовал его совету, а сам вместе со своими рыцарями укрылся в замке Джона де Уоррена.
Улицы Льюиса, заваленные мертвыми телами и усеянные ранеными, походили в ту ночь на скотобойню.
Симон де Монфор окружил монастырь и замок, но решил обойтись без дальнейшего кровопролития и потребовал капитуляции. Всю ночь посредники сновали между монастырем, замком и лагерем де Монфора, обсуждая условия заключения перемирия.
Эдуард сидел поодаль от своих рыцарей, никого не желая видеть. Эта ночь стала самой унизительной в его жизни. Он был уверен, что может помериться силами с крестным, у которого учился воинскому искусству, но проиграл битву, увлекшись погоней за врагом.
В эту минуту он ненавидел себя и с еще большей силой ненавидел непобедимого воина Симона де Монфора.
Только один рыцарь посмел приблизиться к лорду Эдуарду, так и не снявшему окровавленных доспехов.
— Не вини себя, Эдуард, ты храбро сражался, — тихо обронил Роджер.
— Кого мне еще винить? — мрачно буркнул тот. — Только слабый кивает на соседа, объясняя собственные неудачи его происками. Сегодня я сделал немало ошибок.
