Под этим предлогом я заставляю себя посмотреть на него.
Его взгляд перестает печь огоньками мою щеку и упирается в переносицу. Он смотрит тяжело, и от этого напряжение становится настолько осязаемым и густым, что хочется выйти как можно скорее.
А может, виной тому еще и то, что его рубашка расстегнута, и теперь я отчетливо вижу его кулон на длинной цепочке. Какие-то знаки – это руны, иероглифы? Отсюда не рассмотреть, все же нас разделяет метра два, а долго смотреть на него мне как-то неловко. Тем более что мой взгляд постоянно падает на его пресс, по которому скользили пальцы блондинки, и увиденное вновь выныривает из памяти, в еще более сочных красках, чем было в реальности.
– Вы что-то хотели? – нарушаю затянувшееся молчание.
И зря.
– Тебе никто не говорил, что подсматривать нехорошо? – Он поднимает руку, сдергивает какую-то ткань со своего плеча, и я запоздало узнаю футболку, видимо, потеряла ее в коридоре. – Можно увидеть совсем не то, что ты ожидаешь.
Злится.
А меня вдруг захлестывает обида.
Такая сильная, что сдержать ее невозможно.
– Вот уж точно! – соглашаюсь я с ним и, даже заметив, что он прищуривается, и уже понимая, что это не очень хороший знак, продолжаю: – Такое я увидеть точно не ожидала! Теперь, боюсь, будут мучить кошмары! Но откуда же мне было знать, что в этом доме может быть так опасно и страшно? Помнится, вы сами мне говорили, что не позволите превратить этот дом в притон!
Он делает шаг.
Я тоже – машинально, но в отличие от него не вперед, а назад, и упираюсь спиной в столешницу.
Опора мне кажется надежной, и я отвожу руки и вцепляюсь в дерево пальцами, как будто это поможет защититься от грозы, которую я сама же и вызвала.
Что я наделала? Зачем ему это сказала? Это его дом, и если он хочет…
– Простите, – произношу едва слышно, когда он делает еще один шаг и становится напротив меня. – Это ваш дом, и вы можете делать с ним все…
– Помолчи, Аня… – выдыхает негромко он, а у меня от его тихого голоса начинают шевелиться волосы на затылке.
Или от его взгляда, которым он меня пригвождает к месту и заставляет практически вжаться в столешницу.
Он дышит медленно, тяжело.
Его глаза очерчивают мое лицо, опускаются к шее… и ниже…
Машинально поправляю рубашку – теперь идея с выпуском одной ее части мне не кажется такой уж удачной. Проверяю пуговицы – да нет, вроде бы все на месте. Тогда почему он так смотрит?
И да, хотя он снова неправильно произнес мое имя, я понимаю, что это не лучшее время поправить его.
