— Стой, парень!
Он заметил вчерашнего оборванца, подплясывающего от озноба, и направился к нему. На закопченной бороде старика болтались ледяные сосульки. Подняв выцветшие глаза, нищий попятился и запнулся о ступеньку крыльца.
— Узнаешь? — спросил Гурьян, осматривая рубище Митрофана. Тот тряхнул головой.
— Хошь убей — не помню. Подай, гражданин, на хлеб. — Рука нищего протянулась, к директору. — Не оставь, добрый товарищ.
У Гурьяна больно застучало сердце, губы искривились. «Какой ветошью стал ты, которого я боялся когда-то и считал героем», — подумал он.
— Нарыкова помнишь?
Старик зашлепал губами, оглянул оленью парку и развел руками.
— Стой, стой, сынок…
— Самородок мы еще нашли… в семнадцатом году…
— Гурьян! Свящик! — вырвалось у старика."
"Глаза Митрофана расширились, подернулись мутью.
Он скрипнул палкой о снег и, покорно опустив голову, тихо сказал:
— В тюрьму, что ли, потащишь меня? Вали, там хоть отдохну в тепле и зароют бесплатно.
У Гурьяна подступили к горлу спазмы. Ночью он долго думал о старике, смутно надеясь получить от него ценные сведения по золотодобыче.
Но сейчас эту мысль вытеснило простое человеческое чувство.
— Ах ты, чудак! Зачем ты нужен кому-то… Поедем, я отогрею тебя коньячишком. Видишь, до чего дожился.
Митрофан покорно пошел за директором. Он долго поднимал ноги через грядку кошевки и уже не старался рассматривать старого свящика.
Жители гостиницы с недоумением останавливались в коридоре, когда, стуча посохом, Митрофан прошел за директором в номер.
Гурьян бросил на стол рыжий портфель и подставил Митрофану стул. И опять чувство брезгливости и жалости закралось в сердце директора.
— Выпьешь? — спросил он, оттыкая бутылку.
— А ты не шутишь? — Старик оборвал с бороды ледяшку и открыл беззубый рот. — Значит, квиты? Ах, сынок!
— Противно, что ты так закончил, но старое не поминают. Пей, да расскажи, что с тобой тогда стряслось.
У Митрофана сверкнули слезы. В теплом помещении дрожь в его теле усилилась и руки не могли удержать стакана.
Гурьяя поднес к облупившимся губам старика лафитник и вылил коньяк в рот.
— Эх, не доумился ты поискать нашу настоящую дорогу и простукал жизнь в карты.
— Верно… До самой могилы верно…
Митрофан опустил голову, пожевал губами.
— Дозволь закурить, сынок?
Гурьян протянул ему папиросы.
— Вали. Только лучше бы закусил сначала. Вот колбаса, хлеб.
— Это нам лишнее.
Старик тупо уставился глазами в пол, заметно опьянел. Гурьян резал хлеб.
![Обложка книги Борель. Золото [сборник]](/uploads/posts/images/6/borel-zoloto-sbornik.jpg)
