Наглая крыса в упор смотрела на него, шевеля длинными усами.
И также пристально смотрела на Сидни странная старуха.
– Странное место для разговора о наследстве, – проговорил Сидни, невольно поежившись. Голос его прозвучал неуверенно и слишком громко.
– Не хуже всякого другого, – отозвалась женщина, расстегивая свою холщовую сумку. – Во всяком случае, здесь не так шумно, как в том зале. И здесь нам никто не помешает…
Сидни почувствовал непонятное беспокойство. Он уже жалел, что пошел за этой старухой. Она нисколько не похожа на представителя адвокатской конторы или кто там обычно сообщает о наследствах…
И вообще – в том шумном, многолюдном зале он чувствовал себя куда уютнее, чем здесь, в этом темном переулке, наедине с этой странной женщиной.
"
"– Снимите очки, леди! – проговорил он все тем же неестественно низким голосом. – Я хочу видеть ваши глаза!
– Что ж, у вас есть это право! – отозвалась женщина, и в ее голосе Сидни послышалась насмешка. Она сняла очки, но от этого ничего не изменилось: ее глаза казались пустыми и бездонными, как осеннее небо.
Они ничего не выражали, кроме усталости и скуки. Сидни подумал, что этой женщине может быть гораздо больше лет, чем кажется. Гораздо больше, чем остальным жителям земли.
– Так что вы там говорили о наследстве? – нарушил он напряженную тишину.
– Одну секунду, – женщина рылась в своей холщовой сумке. Наконец она нашла то, что искала, и вытащила на свет (если, конечно, можно назвать светом синеватую неоновую полутьму) небольшой бархатный футляр.
Открыв футляр, она протянула его Сидни.
Он ожидал увидеть усыпанную бриллиантами брошь или на худой конец массивный перстень с крупным изумрудом, но в футляре оказалась всего лишь маленькая красная звездочка с портретом симпатичного кудрявого мальчика в середине.
Сидни вспомнил серый ноябрьский день, когда ему прикололи на лацкан школьной курточки такую же звездочку. Тогда его звали не Сидни Лэнс, а Сеня Ланский. И тогда у него еще были родственники. Мама, и дядя Боря, и двоюродная сестра Машка, смешная и высокомерная.
Тогда у него было много всего – школьный друг Сережка, котенок Мурзик, рыбки в аквариуме… не было только тяжелого похмелья по утрам, не было трясущихся рук, не было плохо зажившей раны в левом боку, не было душного, орущего зала с петушиным рингом в центре…
Впрочем, его все это больше не трогало. Он давно уже был совершенно другим человеком. Тот тщедушный школьник остался далеко, в другом времени и в другой жизни.
