Скрутив «рыбака», Доронин кинулся обратно. Кавасаки неуправляем, его вот-вот перевернет! О черт! Второй японец успел запереть их снаружи. Неужто он успеет и выпустить остальных из кубрика? Раз, раз, раз! Доронин с остервенением ударял плечом в крепкие, обитые листами жести доски. Раз, раз, раз!.. Наконец щеколда не выдержала, отлетела, дверь распахнулась, и вместе с ветром в машинное отделение хлынула вода.
Только на рассвете, когда тайфун умчал на восток и приутихла волна, «Вихрь», перекладываемый Баулиным с одного параллельного курса на другой, обнаружил первый кавасаки.
Сторожевик настиг его, поравнялся, включил прожектор.
Баулин махнул рулевому Атласову, тот понял, прицелился взглядом к очутившейся внизу палубе бота и прыгнул. Как он устоял на ногах?!
— Целы-целехоньки, — встретил его Доронин. — Верно, «рыбаки» повылазили было на палубу, ну да мы с Алехой загнали их обратно в кубрик.
Минут ерез сорок был обнаружен и второй кавасаки, и скоро оба они вновь следовали за сторожевиком, будто за ночь ничего и не произошло.
— Ну и командир у нас! — воскликнул Алексей.
— А что тут особенного: для капитана третьего ранга — это самая обыкновенная операция, — ответил Доронин, поворачивая румпель, чтобы поставить бот в кильватер за «Вихрем».
— Жаль, «Хризантема» удрала.
— Не все сразу. Повадился кувшин по воду…
— А как это получилось, что японец было черепушку твою не расколол? — совсем невпопад спросил Доронин.
— Вода хлынула. Пробоину я затыкал, — вспыхнул Кирьянов.
— Из глаз, значит, врага упустил.
Хорош пограничник! — боцман не любил думать одно, а говорить другое.
Всю радость Алексея будто водой смыло. Ведь он уже считал себя если не морским волком, то, во всяком случае, достойным одобрения, хотя бы самого малого одобрения. Оно было нужно ему! Именно сознание того, что во время тайфуна он держал себя как настоящий пограничник, искупило бы в его глазах то позорное, страшное, случайное (да, случайное!), что произошло с ним на Черном море во время первого шквала…
Доронин искоса наблюдал Алексея.
Это хорошо, что парень переживает свою промашку. Можно было бы и похвалить его: вел он себя прилично, а растерялся, видно, потому, что впервой повстречался с врагами, да еще, можно сказать, один на один. Но, пожалуй, лучше обождать с похвалой, промолчать.
Молчал и Алексей. Разве мог он обижаться? Конечно, он опять виноват…
— Гляди, гляди, — крикнул вдруг Доронин, показывая на острые плавники, вспарывающие волны. — Касатки плывут.
