Очень много лиц, в которые я всматриваюсь то ли машинально, то ли целенаправленно. Вот это действительно раздражает, а все остальное — мелочи.
Марина находит стол, за которым уже присутствует ее подруга с мужем. Абрамов тоже. На его взгляды мне плевать, но их становится столько, что мне все же надоедает.
Я покидаю стол минут через сорок без объяснений, потому что за голосом ведущего, который общается с залом через микрофон, все равно ничего не слышно.
В зоне открытой кухни шеф готовит некоторые блюда из нового меню.
Официально оно начнет действовать завтра, а сегодня дегустация для гостей, и я некоторое время наблюдаю за слаженной работой поварской команды. Это даже затягивает.
В конечном итоге я нахожу себе место за барной стойкой, где, забравшись на стул, прошу бокал шампанского.
Я была настоящей пружиной эти дни, раз золотые пузырьки так размягчают мне колени. И это приятное волшебство гаснет, когда над ухом я слышу вопрос:
— Ну что, еще не созрела для нормального мужика?
Я отстраняюсь медленно, чтобы не доставить Абрамову удовольствия своим спонтанным испугом.
Он с усмешкой изучает мое кожаное платье на бретельках, его вырез, мои колени.
Мне стоило лишь раз попробовать выпустить в него стрелу, чтобы это стало привычкой!
— Мне, наверное, не дано, — говорю ему. — А вы все еще ждете?
— Не надо выкать, — поправляет он. — Я тебе, кажется, уже много раз говорил. На «ты». Не бойся.
Его снисходительный тон словно призван меня разозлить, и это работает. Ему удается вызвать у меня эмоции, хоть я их и прячу.
— Вы что-то хотели? — делаю я акцент на первом слове.
Его губы становятся тоньше. Он обхватывает мою руку над локтем, говоря:
— Пошли потанцуем.
— Не могу, — продолжаю глумиться я. — Ноготь сломала, — привожу издевательскую причину.
Я ощущаю, как тиски на моей руке становятся жестче.
— Отпустите, — дергаю руку.
— Я сказал, на «ты», — давит он. — Я жду.
Мой пульс подскакивает. Его подгоняет легкий страх, который я чувствую в ответ на ледяной холод в глазах этого мужчины.
— От-ва-ли, — выполняю его просьбу.
Проговариваю в лицо, а руке почти больно…
Широкая, обтянутая черной толстовкой спина вклинивается между нами, и ее появление полная для меня неожиданность.
В этот раз я дергаюсь. Вскидываюсь, а потом тяну носом воздух…
— Отвали, тебе же сказали, — слышу приглушенный музыкой голос Расула. — Ты медленный или как?
Он кладет руку на стойку, проводя таким образом жирную черту.
