— С удачей, камерады, — провозгласил он, поднимая кружку.
— Да хранит вас Владыка Пустоты! — добавил Мариус Понишек.
— Пусть хранит всех нас, — уточнил Дик Коутс.
Подкатила тележка-робот с дюжиной глиняных фляжек, забулькал ширьяк, приплыла закуска на шести подносах. «Пиастры! — завопил попугай. — Гррот рр-расправить! Все на ррею, черрти!»
— Сколько их было? — поинтересовался Татарский. — Слышал я, чуть ли не целая эскадра.
— Трое. — Птурс с довольным видом погладил живот. — Двоих урыли с ходу, третьего взяли на абордаж.
Три посудины и жмуриков с полсотни. Не бегать им больше по зеленым лужкам!
«Абордаж! — выкрикнул попугай. — Кррючья на боррт!» Асаи взял с блюда местный плод, видом похожий на апельсин, а вкусом — на свеклу, макнул его в блюдце с маринадом и спросил:
— На абордаж-то зачем? Размяться захотелось?
— Что я, контуженый? — откликнулся Птурс. — Тут, видишь, такое дело…
Он смолк, поймав свирепый взгляд Вальдеса. Все нюансы операции были переданы «Ланселотом» сервам-Регистраторам и Планировщику базы, искусственному интеллекту в командной башне.
Кроме них никто не ведал о Занту, так что схватка «Ланселота» с дроми казалась хоть удачей, но событием в общем-то заурядным. Патрульным случалось биться против трех, четырех, пяти пиратских кораблей и одерживать над ними славные виктории. Тут все зависело от внезапности удара, искусства пилота и хладнокровия стрелков.
— Третья лоханка оседлала транспорт у контурного привода, — пояснил Вальдес. — Мы боялись разгонную шахту пробить.
Ремонт в пустоте — штука дорогая.
Кро подтвердил эту версию молчаливым взмахом протеза, а Птурс тут же начал объяснять в деталях, как разнесли корыта дроми, Вьетнам их мать, сначала первое, потом второе, как пощупали за вымя третье, проделав в шлюзовой дыру и выпустив дерьмо, как припекли ему лазером — вот, шрам еще не зажил! — и как воняло после драки в «Ланселоте», пахло так, что хоть сквозняк изображай, да только что за сквозняк, ежели пусто кругом, и потому пришлось терпеть три дня и чистить перышки на базе, но все равно амбре такое, что стыдно подойти к приятелю, не говоря уж о бабах.
Этот долгий монолог иногда прерывался криками голографической птицы, звавшей всех рр-рубить шварртовы, ррезать горрло и бурром нерреть. Когда же история закончилась, Жакоб принюхался и заявил, что от Птурса ничем не пахнет, кроме ширьяка, и что спиртное всякий запах отбивает — само собой, если принять на грудь в необходимой дозе.
