— А я вот еще насчет Любы и Лели хотел спросить. Неужели Люба так глубоко про свою дочку понимает?
— А что тебя удивляет?
— Ну, знаешь, как-то… Странно. Люба же не профессиональный психолог, чтобы так рассуждать. Если бы ты мне это рассказал и прокомментировал, я бы не удивился, потому что ты к кому угодно в голову влезешь и самые скрытые мотивы оттуда выковыряешь, но чтоб Люба… Чудно мне это. Тем более она мать, а ты мне сам объяснял, что материнский глаз видит по-особенному, плохого не замечает, а хорошее, наоборот, преувеличивает.
Почему же она про Лелю так все понимает?
— Интересно ты рассуждаешь! А то, что Люба про Колю все понимает, тебя не удивляет? Ты уж привыкни, будь добр, к мысли о том, что Люба вообще-то очень умная женщина, умная и тонкая, она сердцем правду чует, и никакого образования специального ей для этого не требуется. Она от природы так устроена, у нее интуиция.
— Интуиция много у кого, — упрямо возразил Камень, — а так про своих близких понимать могут только единицы.
— Вот Люба Романова и есть такая единица. У нее мозг аналитический, она же экономист, а не кто-нибудь. И если ее интуиция что-то чует, то мозг автоматически начинает это анализировать. Она и сама этого не понимает, не ощущает, она просто вдруг начинает чувствовать, как все происходит на самом деле.
— Бедняжка, — вздохнул Камень. — как ей, наверное, тяжело живется! Это ж немыслимое дело: про всех все понимать.
— Кроме себя, — подсказал Змей, ехидно улыбаясь.
— Ну да, кроме себя.
Но ей-то каково! — Камень все не унимался. — Знать про сына, что он негодяй и подонок, и все равно его любить. Знать про мужа, что он ей столько лет изменяет, и все равно любить. Какое сердце это может вынести?
— Любящее, — коротко ответил Змей. — Люди зря думают, что любовь — это вечный праздник. Любовь — это повседневная тяжелая работа. И очень немногие умеют с этой работой справляться.
— Ты мне еще про Николая Дмитриевича расскажи, — попросил Камень. — А то Ворон к нему редко заглядывает.
Старик действительно сломался? Как-то с трудом верится, такой уж он был… Даже и не знаю, как сказать, ну, ты понимаешь."
"— Тяжело старику. В предыдущем году, в девяносто первом, прекратили деятельность коммунистической партии и комсомола, потом Союз распался. Представь, каково ему было с этим смириться! Он всю сознательную жизнь служил этому самому Союзу Советских Социалистических Республик и этой самой компартии. Переживал Головин страшно.
