Риск, азарт и хмель — вот основные составляющие эмоционального фона Кирилла Тарновича образца 1980 года. Когда в самый разгар любовных игрищ в квартире появился муж Надежды, здоровенный рассвирепевший мужик с накачанными мускулами и огромными кулачищами, Кирилл испугался настолько, что едва сумел одеться, с трудом попал ногами в штанины джинсов, а с пуговицами на рубашке так и не справился. Он трясся от страха, видя, как муж Надежды схватил нож и замахнулся на лежащую в постели оцепеневшую от ужаса женщину, он видел, как нож вошел в ее тело, но ничего не мог с собой сделать, он даже не мог закричать — горло как будто сдавило шершавой войлочной повязкой.
— Чего стоишь? — грубо окликнул его Надин муж. — Вали отсюда, пока цел. Сейчас я с Надькой разберусь, а потом и до тебя очередь дойдет.
И нанес жене еще один удар ножом. Вид крови, растекающейся по белому пододеяльнику, привел Кирилла в чувство, и он опрометью кинулся бежать из этой страшной квартиры. На лестнице он столкнулся с мужчиной, который поднимался вверх и посторонился, чтобы пропустить Кирилла.
"
"«Он меня видел, — думал Кирилл, вернувшись домой и постепенно обретая способность хоть как-то рассуждать. — Видел и узнал. Завтра ко мне придут из милиции и будут спрашивать, что я делал в квартире, где произошло убийство. А может, обойдется? Может, он ее не до смерти… Хотя какая разница, все равно ко мне придут, ведь я — свидетель. Меня заставят давать показания, обо всем узнают в театре, это невозможно будет скрыть, потому что выяснится, что я, актер, которому доверили играть роль Ленина и приняли в кандидаты в члены партии, напился и отправился на квартиру к случайной знакомой.
Аморалку пришьют, из кандидатов выгонят, роль отнимут, зарубежные гастроли накроются. И вообще вся карьера псу под хвост. Какой кошмар! Надо же было так вляпаться! Идиот!»
Он клял себя последними словами и несколько дней напряженно ждал, когда к нему придут из милиции или вызовут на допрос к следователю. Он взял больничный и сидел дома: если его найдут и будут задавать неприятные вопросы, то пусть хотя бы не в театре.
Но никто не пришел. И никуда его не вызывали. Через неделю Кирилл немного успокоился, закрыл больничный и вернулся к репетициям. Человек, которого он встретил на лестнице, его не выдал. Узнал и никому не сказал. «Вот она, слава, — думал Тарнович. — Он любит моего Робин Гуда, он узнал меня и решил не выдавать. Ничем другим невозможно объяснить тот факт, что ко мне до сих пор не пришли.
