Потом появились трое широкоплечих мужчин в темных красно-коричневых доспехах. И один из них громко крикнул:
— Да пребудет со всеми вами терпение парящего грифа, и да наполнит новый день вас всех новым знанием! Объявляю начало часа медитации!
— Да будет так! — хором ответили ученики.
Мужчины в темных доспехах сели на песок лицом к ученикам, и застыли, как изваяния.
На площадке стало тихо.
Поначалу смотреть на это было смешно. Мне невольно вспомнилась физиономия Ленки, когда она устраивала себе «медитацию».
О, это была ее любимая тема! И вот сидит, значит, она на своей мудалахаре, страдающим лицом изображает просветление и чакры пересчитывает. И все это — чтобы депрессия от тягот ее непростой жизни отступила, целлюлит рассосался и кундалини поднялась.
Я как-то после ее пламенной лекции про чакры в шутку брякнул, насколько же проще медитировать мужикам — нам-то, чтоб поднялась кундалини, порой одного только вида на приличную сахасрару достаточно.
Меня тогда обкричали за то, что я не уважаю женщин.
Из чего я сделал вывод, что медитация может чего-то там и стимулирует, но явно не чувство юмора.
Однако же, глядя на учеников школы, я как-то быстро утратил всю свою смешливость.
Они все будто превратились в статуи. Казалось, эти люди даже не дышат.
А потом над их головами начало разрастаться марево, похожее на искажение горячего воздуха над раскаленным асфальтом.
Птицы продолжали голосить, ветер шелестел листвой, а я уже на полном серьезе вглядывался в медитирующих учеников и пытался понять, что же они такое делают и для чего это нужно.
Ведь я хотел посмотреть на их тренировку не просто так, а с целью попытаться скопировать какие-то упражнения и заниматься самостоятельно. Но как повторить то, чего не понимаешь?..
И тут у меня над ухом раздалось хрусткое размеренное чавканье.
Я вздрогнул и обернулся. Рядом со мной, придерживая лапой толстый сочный стебель, стоял Та’ки и медленно пережевывал свое угощение.
— Люди — высокомерные твари, однако, — он икнул, подозрительно обнюхал стебель.
— И пока ойлюлей им не вломишь, добра не жди. Вот где почтение перед богом-покровителем, а? Где подношения с утра? Доедаю вчерашний корм… Дежурные опять все просрали… То есть проспали… Ужас! Питаюсь непоймя чем…
Его голос звучал на редкость трезво — видимо, еще не успел набраться хмеля с утра.
Я хмыкнул.
— Так вломил бы?
Та’ки глубоко вздохнул.
— Лень… — с печалью всех обездоленных зеленых панд в голосе проговорил он.
Я улыбнулся.
