Когда подали десерт, Джорджина с хорошо скрытым изумлением заметила, что обожающий взгляд лорда Эпсли провожает каждый кусок, который она кладет в рот, и она из озорства все время облизывала губы, чтобы подразнить беднягу. Покончив с десертом, она пробормотала:
— Можно мне еще?
В его глазах загорелся страстный огонек.
— Ну ладно, не будем жадничать.
Заметив его огорчение, она почувствовала раскаяние и дала клятву, что больше не будет его дразнить.
Общество уже было готово перейти со своими напитками в гостиную, когда приехал Эддингтон.
— Генри, вы пропустили обед. Садитесь, и я велю вам что-нибудь принести, — предложила Джейн. — А вы расскажете нам о короле.
Вид у Генри Эддингтона был взволнованный.
— Дорогая герцогиня, я не смогу проглотить ни кусочка. Честно говоря, мне бы хотелось поговорить наедине с премьер-министром. Вы позволите?
— Мы все здесь друзья, Генри, и верные тори. Нет никакой нужды в секретности. Мы все понимаем, что у короля случаются приступы, и тогда он становится не совсем в своем уме, — сказал Питт.
— Сегодня вечером его королевское величество был совершенно не в своем уме и страдал от приступа гнева.
Эддингтон колебался; не следует, конечно, обсуждать состояние здоровья своего пациента, но ведь король не болен. Он в ярости. Генри понимал, что ему ничего не остается, кроме как проинформировать Уильяма Питта о приказе короля.
— Что его разгневало? — поторопил его Питт.
— Акт об объединении. То есть не сам акт по существу, но ваше обещание дать свободу католикам.
Король требует, чтобы вы не предпринимали дальнейших шагов, не посоветовавшись с ним, и намерен заблокировать этот акт.
Генри тяжело вздохнул и выпалил:
— Его королевское величество приказал мне стать его премьер-министром.
Все в комнате онемели.
Джорджина бросила взгляд на мать, думая, что им следует извиниться и выйти, чтобы тори могли обсудить все без посторонних, но герцогиня покачала головой и приложила палец к губам. Дамы сидели тихо и слушали.
Все члены парламента заговорили разом, голоса их звучали возмущенно и неодобрительно.
Потом Джордж Каннинг предложил Уильяму Питту:
— Пока что вам следует подождать со своим предложением предоставить католикам свободу вероисповедания.
— Я добросовестно дал торжественное обещание, что, если у меня будет достаточно голосов, чтобы провести Акт об объединении, я гарантирую, что католики смогут стать членами парламента. Мое слово — это мое обязательство, иначе моя репутация как политика погибнет.
