* * *И даже потом, после того, как мы стали, наконец, физически близки, ничего не изменилось.
– Белка, ты смотришь… смотришь, когда мы… Я от этого теряю себя… Не знаю, как сказать. Как будто изучаешь меня. Почему ты смотришь? Женщины всегда закрывают глаза…Да и мужчины тоже…
– Всегда… Ты знал многих женщин?
– Я ничего и никого не знал. До тебя…
– Ты всем так говоришь?
– Не пытайся меня разозлить, Белка. Тебе это не удастся. Отвечай: почему ты смотришь?
– Это очень странно. Мне хочется видеть твое лицо. Кажется, что так будет спокойней.
А на самом деле…
– На самом деле?
* * *Я стала себя плохо чувствовать почти с самого начала беременности. Сразу резко подурнела (впрочем, и до того не была красавицей), опухла и начала избегать умных разговоров. К врачу не ходила, так как была уверена во всем.
Олегу ничего не говорила, так как не имела собственной позиции, а без нее важный разговор представлялся каким-то однобоким, нечестным. Как надо?
Олег сначала жалел меня, гнал к терапевту обследоваться, а потом быстро соскучился, ушел в свою обычную блестящую жизнь и стал звонить мне по вечерам всегда в одно и то же, дежурное время и задавать дежурный вопрос:
– Белка, милая, ну как ты себя сегодня чувствуешь?
Вечером того дня, когда я наконец сходила в женскую консультацию, Олег не позвонил, так как провел ночь в университетском общежитии, в постели сокурсницы, которая давно по нему сохла.
На следующий день три доброжелательницы, брызгая слюнями от возбуждения, как диатезный Вовка Красильщиков из моего детства, рассказали подробности.
– Вы что, все втроем свечку держали, что ли? – вяло удивилась я.
Когда Олег вечером позвонил, я положила трубку.
Он всегда избегал «выяснения отношений», не любил их. Я решила его от этого избавить. Он звонил ежедневно еще целую неделю, потом перестал.
Когда спустя полгода мы столкнулись в коридоре Двенадцати Коллегий (живот у меня был уже очень заметен), он побледнел страшно, и стал похож на статуи великих людей, стоящие в этом же коридоре.
Последовало-таки «выяснение отношений».
В течении него я все время нервно зевала, опиралась локтем на книжный шкаф (ими уставлен весь длиннющий коридор здания) и переступала с ноги на ногу. У меня жутко отекали лодыжки и ступни, к тому же очень хотелось писать.
Он был готов великодушно и немедленно на мне жениться.
В девятнадцать лет редко кто умеет прощать. Отсюда – многие судьбы.
* * *В роддом Олег не пришел ни разу. Я, впрочем, не чувствовала себя обделенной вниманием.
