Никакого туберкулеза у меня в тубдиспансере не находили, а на следующий год все с трогательным постоянством повторялось сначала.
И где-то в старших классах, не помню из чьих уст впервые прозвучало:
– Такие, как ты, в девятнадцатом веке умирали от чахотки к тридцати годам…
Тридцатилетие тогда казалось мне рубежом безмерно далеким, а смерть от чахотки – очень романтичной. Впоследствии версия как бы сама собой обрастала подробностями: после моей смерти должно было остаться двое малолетних детей, растерянный муж, несколько неплохих акварелей, три тетрадки со стихами и вложенными в них засушенными полевыми цветами, а также неоконченный роман о любви, в котором героиня непременно должна гулять над обрывом, тосковать с цыганским табором и плести венки из черемуховых ветвей.
Иногда в сумерках, находясь в прозрачно-меланхоличной подростковой тоске, я любила бродить по Александро-Невскому кладбищу и выбирать могилку, которая, согласно «легенде», могла бы быть моей. Особенно привлекало меня надгробие с небольшим скорбным ангелом и маленькой аккуратной скамеечкой в чугунной оградке.
Абсурдность ситуации никогда меня не задевала, а причудливые подростковые грезы становились еще слаще и причудливее от добавления этой щемящей ноты.
Потом обо всем этом было благополучно забыто, и лишь по достижении двадцати восьми лет я вдруг ощутила какое-то неясное беспокойство. Добросовестно исследовав его всеми доступными мне способами, я вдруг получила в награду за настойчивость обескураживающую мысль-знание: «Ты разве забыла? В двадцать девять лет ты умрешь…»
Невроз, развившийся у меня в течении следующего полугода, легко описывается в медицинских терминах, но почти не поддается описанию обычными словами.
Мне было ужасно плохо – вот, пожалуй, и все, что можно сказать. Я отлично понимала всю абсурдность переживаемого, но ничего не могла с собой поделать. Врачам я, естественно, ничего не говорила. После того, как критический срок миновал, все постепенно устаканилось. Но и сейчас время от времени меня посещает парадоксальное ощущение: как будто бы я – это не совсем я, и какую-то часть меня просто забыли здесь, в этом чужом и холодном времени, и могилка со скорбящим ангелом стоит пустой, а я проживаю непонятно чью жизнь, в которой мне совершенно нечего желать и нечего делать…
Странноватое ощущение, надо признаться.
Не для рассказов…
* * *В большой комнате Антонина с приятельницей собирались на дискотеку. На диване валялись джинсы, юбки, блузки и футболки.
