Кешка решил, что старый музыкант, должно быть, заболел. Еще от насельников он слышал, что болезнь – неприятное событие, которое довольно часто случается с людьми, особенно пожилыми, но до сих не очень хорошо представлял себе, что это такое. Прихварывающий Боян пытался объяснить ему, но Кешка объяснений не понимал. Сам он всегда твердо знал причину своего плохого самочувствия – долго не ел, съел что-нибудь плохое, долго плавал в холодной воде, отморозил или обжег руку – и наличие еще какой-то таинственной болезни в отсутствие этих понятных и легко обозначаемых факторов казалось ему туманным и мало правдоподобным.
Когда Боян в отчаянии от Кешкиной непонятливости сослался на смерть, как следствие какой-либо из болезней, Кешка только пожал плечами. Он видел много смертей и знал, как ему казалось, все их причины. Умирают от несчастного случая, умирают, став чьей-нибудь пищей, умирают, защищая себя, свою самку или своих детенышей. Еще умирают от слабости, от исчерпанности сил и просто от нежелания жить. Этим рядом, по мнению Кешки, исчерпывались все возможные причины смерти, и что же остается на долю загадочной болезни – оставалось совершенно непонятным.
Жизнь в Городе только подтверждала его точку зрения.
Он несколько раз приходил к Гуттиэре и не заставал ее дома. Потом как-то раз, поднимаясь по широкой темной лестнице, со стертыми за долгие годы, скользкими от плевков ступеньками, увидел Федю, который сидел, обхватив руками колени, на широком подоконнике на один пролет ниже знакомой квартиры.
Прямо над его головой красной краской была нарисована звезда, из которой проистекала какая-то надпись. Федя курил папиросу, рядом с ним лежала на боку пустая жестянка, а в глазах отражался тусклый свет сыроватых предвесенних сумерек. Он был, как всегда, тих и печален. Отражение Феди в оконном стекле казалось почему-то злобным и взъерошенным.
– Ты опять ругался с Гуттиэре? – спросил Кешка, останавливаясь возле него.
Федя вздрогнул и дико взглянул на Кешку, как будто совершенно не рассчитывал его здесь увидеть.
Потом с силой прикрыл глаза и снова распахнул их, как бы ожидая, что Кешка исчезнет. Кешка не исчез.
Тогда Федя с отвращением выплюнул папиросу и заплакал. Кешку затрясло. По Фединым щекам катились мутные слезы, длинные мокрые ресницы слиплись в стожки по несколько штук и отбрасывали на подглазья коричневые тени.
– Что?! – беззвучно спросил Кешка.
– Ира умерла, – тихо и печально сказал Федя, не переставая плакать. – В больнице. Позавчера.
