Тут спорь не спорь, а смердами повелевать хочешь — воюй. Он себя уже чуть не думным боярином мнит. Как остановить?
— Ты сама-то как? Без поддержки мужицкой справляешься?
— А ты не видишь? — повела она взглядом вокруг.
— Да уж вижу. И не пойму, то ли наваждение, то ли секрет у тебя какой? Сказывай, как сие вышло."
"— Просто вышло, княже… — улыбнулась она. — Детям боярским от государя тягла нет, посему прибыток от торга свияжского и казанского, где я места взяла, куда выше прежних моих выходит. Я там местным меха здешние сбываю, мед, вяленую дичь и копченую рыбу, зимой — мороженым мясом, белорыбицей и снетками приторговываю.
Чуваши здешние моментом сообразили, что добычу и товар со своих промыслов мне отдавать проще, чем в дальние края таскаться. Цена та же, токмо я их не обсчитываю и не обманываю, как хитрецы заезжие. А потому, как доходы их все ныне через меня идут, то и оброк положенный в твою пользу я тут же и изымаю, по буреломам за ними не бегаю. Ну, и интерес свой не забываю. Чуваши довольны, что их лишний раз тяглами не беспокоят.
Серебро у них завелось, они сами больше стараться стали, без понукания. Они больше мехов и варов добывают, мне больше интереса остается и тебе оброка. Они своим вольготным житьем хвалятся — сюда и из других поместий черный люд переходит, наделы просит. Им наделы, тебе доходы.
— Невероятно, — прошелся по горнице князь. — Варенька, все, к чему ты прикасаешься, превращается в золото!
Здесь, в лесной глуши, никто, похоже, и не заметил, что минувшим летом на Русь обрушилась засуха, большинство городов и волостей с ужасом ждали грядущего зимнего голода, доходы у всех помещиков упали так же стремительно, как выросли пару лет назад после погожих сезонов, и иные боярские дети скитались в поисках пропитания, ровно безземельные смерды.
— Я-то что? Поместье удачное и богатое. Воистину княжеское.
— И я князем стал после того, как ты ко мне прикоснулась, — усмехнулся Зверев. — Помнишь, как барчука водой колодезной окатила, а потом отогревала?
— Кто же в наше время этим греется? — снисходительно отмахнулась она.
— Пойдем, покажу, чем ныне согреть могу.
Из неприметного чуланчика под лестницей они спустились в подклеть, наместница с гордостью указала на развешанные по жердям «сорока» — пучки мехов по сорок шкурок в каждой. На полу лежали стопки шкур жестких, еще невыделанных, не «мятых».
— Мягкие? — откинувшись на них, спросил князь.
— Не знаю, — прилегла рядом Варенька. — Пробовать не доводилось.
