Положила мои руки на свой затылок, показав, как она хочет.
И я уже не мог сопротивляться этому безумию. Вбивался, как животное, пока внутри меня не разорвались все натянутые струны, и я не зарычал, выплескиваясь ей в горло, которое конвульсивно сжалось, высекая еще большие искры в глазах.
Со стоном я оперся о столешницу, стараясь отдышаться.
А она встала и чуть пошатываясь пошла в сторону ванны.
Этого я уже допустить не мог.
Выпутался из штанов, подхватил ее, посадил на барную стойку и впился в ее растерзанные губы поцелуем.
Пока она не размякла, не застонала, не начала дрожать. Пока я своими губами и языком не уничтожил все обиды, все недосказанные слова.
Она уже тогда была дикой, моя Настя.
Маленькая, яркая дикарка.
Я вздохнул, понимая, что сам же возбудил себя воспоминаниями.
И снова завалил себя работай. День, другой, третий — все одинаковые. Я часто тянулся к телефону, чтобы написать ей что— нибудь.
Какие-то слова поддержки. Или ответить на ее последнее сообщение. Или позвонить.
На хрен ей это не сдалось.
Но потом не выдержал — позвонил координатору. Чтобы хоть так, опосредованно понять, что с ней все хорошо.
И спокойно выслушал про ход лечения, про операцию.
Внешне спокойно, а внутри меня поселился железный диск с зазубренными краями. Вжик — и что-то полоснуло по сердцу. Вжик — и от желудка кровавое месиво."
"Я знал, что клиника была выбрана идеально.
Что все пройдет хорошо — во всяком случае, операция. Должно пройти. Но не мог не думать о двух хрупких девочках где-то в далекой стране, которым сейчас, наверное, очень страшно и больно.
Блядь, ну как я мог их там оставить одних?
Я даже не стал спрашивать у Насти, могу ли я приехать. Или предупреждать. Она бы сказала, что не могу. Что ей это не нужно — или мне не нужно.
Да и пусть, пусть будет не довольна.
Я не стал бы ее слушать.
Заказал билет, а потом сидел в аэропорту и бесился, потому что рейс задержали, и я материл своего помощника, который не нашел билетов на более ранний, или не заказал частный перелет
И с аэропорта сразу в госпиталь. Потому что это правильно. Потому что так и надо — сидеть под операционной. Вместе.
Но не на коленях, уткнувшись лбом в дверь.
Сердце сжалось, когда я увидел распластанную фигурку, и я не стал задерживаться.