Нежная и любимая.
Это лишь попытка отплатить той же монетой. Заставить почувствовать вкус яда на языке. И у Юли получилось.
— Именно, — Юля толкает меня. — Это грязь, Алимбаев. Чертова грязь. А ты решил меня в неё затащить? И что? Я должна отмыться и забыть?
— Не забыть, — обхватываю её лицо. — Попытаться простить. Юляш… Я облажался. Я поступил как ублюдок. Но я не хочу тебя терять.
— Почему?
— Почему? Я люблю тебя.
В этом я не сомневался никогда. Я выбрал Юлю вечность назад. Решил, что именно она мне нужна. Без неё не проживу.
Как бы цинично не было, когда ты вступаешь в отношения — это не значит, что все остальные девушки исчезают. Нет, всё так же есть."
"Я их замечал. Мог отметить красоту — это естественно. Никто же не запрещал Юле залипать на обнажённом торсе какого-то спортсмена.
Всё дело в выборе. Я выбрал себе жену, выбрал хранить ей верность. Знал, что если оступлюсь, то причиню ей боль.
Просто в какой-то момент…
Мой эгоизм перевесил. Желание свободы пьянило, хотелось сбросить ворох ответственности, почувствовать себя другим человеком.
Я умею оценивать риски. Понимал, чем это может обернуться. Но рискнул. Решил, что Юля никогда не узнает о моей интрижке.
Выгода в тот момент перебила возможные потери.
Просчитался.
Облажался.
Сам всё разрушил. Но цепляюсь за обломки нашей семью, отчаянно желаю собрать их обратно. Не могу отступить.
— Любишь? — девушка вдруг широко улыбается, чуть истерично смеётся. — Прям любишь, Ром?
— Конечно.
— А за что? Я же никакая. Блеклая. Тихая.
Никакущая. Мышь серая. Что тут можно любить?
— Юль… — до меня медленно доходит.
— Как такой вообще верность хранить можно? А? Так ты не стесняйся. Ты гуляй. Я тебе свободу даю. Почему ты не радуешься?
Каждый упрек бьет молотом по сердцу. Расшибает его сильнее. Заставляет платить за то, как я поступил.
Мне не показалось. Тогда в кафе я действительно видел жену.
— Ты слышала этот разговор, — произношу тихо, потеряно.
— Слышала. Мне хватило. Больше ничего слышать не хочу. Пусти меня. Пусти, Алимбаев!
Юля отвергает любые попытки к ней прикоснуться.
Отворачивается, дергается, словно в этот момент
Я не нахожу, что сказать. Любой аргумент сейчас кажется жалким, мудацким. Совершенно неподходящим.
— А что тут? — Кира выскакивает к нам. — Мамуль? Пап?
— Всё хорошо, — первой отвечает жена. — Мы тебя отвлекли?
— Вы кричали!
— Мы… Кхм, — скрываю за кашлем растерянность. — Мы так играли.
— Нельзя так иглать! Биться нельзя. Мам, скажи!
— Конечно, нельзя.
