Курсант Бестужев Павел Петрович, выйти из строя.
Приехали. Нет, я догадывался, что будет наказание, просто сейчас об этом не думал и не ожидал такой официальности. С таким пафосом и размахом меня лицом в грязь ещё на макали. Я почувствовал, как загорелись щёки и уши. Проявив чудеса строевой подготовки, я направился к трибуне и остановился на полпути от строя к проректору, замерев по стойке «смирно».
— Курсант Бестужев, — он чеканил каждое слово, словно вбивая гвозди молотком. Хорошо хоть не в крышку моего гроба. — За грубый дисциплинарный проступок и учитывая отсутствие смягчающих обстоятельств, вам назначено наказание в виде трехсуточного пребывания на гауптвахте.
Наказание будет приведено в исполнение немедленно. Сопровождение к месту пребывания будет осуществляться с применением подавляющих наручников и кандалов. Караульным выйти на плац и приступить к сопровождению виновного.
Не помню момента в жизни, когда я чувствовал себя хуже, чем сейчас. Такое унижение перед строем! Образцово-показательное? Наверно для того, чтобы другим неповадно было.
Даже когда спал в кустах в посадке под Тамбовом, доев запеченного в костре ежа, я чувствовал себя намного уютнее. Мне тогда было пофиг на дискомфорт, главным для меня было чувство свободы. Теперь меня перед моими однокурсниками и всеми остальными учащимися лишали свободы, надев наручники и кандалы, при защелкивании замков которых, я почувствовал резкий упадок сил.
Конвоиры подхватили меня под руки, чтобы я не растянулся плашмя на плацу и повели в сторону старой башни на краю территории академии, где и находилась «губа».
Бросив взгляд в сторону строя я увидел в основном брезгливые и безразличные взгляды, несколько сочувствующих и столько же довольных. Последние принадлежали Гудовичу и его друзьям. Они злорадно улыбались и втихаря демонстрировали мне непристойные жесты. Но кроме этого разнообразия эмоций была и ещё одна, главная. Страх. Курсантам наглядно показали, как выглядит наказание за грубый дисциплинарный проступок.
Я с трудом волочил ноги, бряцая цепью кандалов по брусчатке.
Проректор продолжал вещать поучительные речи перед замершим как терракотовая армия строем, но я его не слушал. Да просто физически не мог — в голове шумело, в ушах звенело. Действие подавляющих наручников я ощущал впервые в жизни и очень надеялся, что этот опыт не повторится. Но, как говорится, не зарекайся.
Путь до старой башни мне показался бесконечно долгим. Состояние подавленности и бессилия было на грани болевых ощущений.
