Где-то в сокровенном, особом, только ему известном месте они займутся любовью, там они будут совсем одни, вдали от встревоженных, осуждающих глаз миссис Бакли, вдали от квартирки в цоколе, которая никогда не была по-настоящему ее, вдали от смерти, убийства и расследования, неискренних соболезнований и собственного огромного чувства вины, сознания того, что все – в том числе и убийство матери – на ее совести, и всегда так было.
Когда-нибудь им, конечно, придется вернуться в Лондон – нельзя все время скрываться.
Но тогда все будет по-другому. Между ними произойдет близость, они будут принадлежать друг другу, поженятся, забудут прошлое, обретут собственную жизнь, свой дом. Она никогда больше, никогда не будет нелюбимой.
Теперь ее радовало, что между ними не было близости в Лондоне, что он захотел ждать. Она не могла вспомнить, когда интерес к нему, спровоцированный его загадочностью, молчаливостью, силой, перерос в очарованность им, зато хорошо помнила момент, когда к этому прибавилось острое желание.
Это случилось, когда на плавающей в проявителе фотографии вдруг стали оживать отдельные детали, составившие вместе ужасную картину. Октавия понимала, почему он сделал этот снимок до того, как вызвал полицию. Эш чувствовал, что однажды ему придется, чтобы изгнать из себя этот кошмар, выбросить его навсегда из своей жизни, еще раз взглянуть на эту фотографию. И он выбрал Октавию, чтобы она разделила с ним это мгновение, и этот самый тяжелый кошмар его жизни стал бы и ее кошмаром тоже.
Между ними не должно быть секретов. Когда она это осознала, ей стало трудно не прикасаться к нему, не дотрагиваться до его лица, не поднимать лицо для поцелуя, который в ответ был таким формальным, таким мимолетным, что временами это ее пугало. Она любила его. Ей надо было знать, что ее тоже любят. Конечно, ее любят. Октавия всей душой в это верила, ведь только эта вера могла вытащить ее из пустоты прошлого и ввести в жизнь, наполненную любовью. Она изо всех сил сжала под одеялом кольцо на пальце, словно оно было талисманом.
Тело снова налилось теплом, шум ослабел, и она почувствовала, как медленно погружается в сон. Когда он наконец пришел, в нем не было сновидений.
Глава сороковая"
"Октавия проснулась рано, задолго до рассвета, лежала почти неподвижно в постели и поглядывала на часы каждые десять минут, дожидаясь, когда будет шесть, – время, в которое, по ее разумению, уже можно вставать и пить чай.
