– Мне не хочется разлучаться. Не понимаю, почему нам нельзя быть вместе."
"В ее голосе послышались ворчливые нотки – это ему не понравится, подумала она. Но Эш проявил терпение.
– Мы обязательно будем вместе, – сказал он. – Для этого все и делается. Мы будем вместе, и никто нам не помешает. Никто в целом мире не узнает, где мы. Несколько дней я должен провести наедине с тобой. Нам надо кое-что обсудить. – Помолчав, он хрипло выдавил из себя: – Я тебя люблю. Мы обязательно поженимся. Но я не хочу заниматься с тобой любовью ни в теткином доме, ни в доме твоей матери.
Мы должны остаться одни.
Так вот в чем дело. Октавия испытала прилив радости и вновь обретенной уверенности. Обняв юношу, она потянулась к нему губами, но тот не наклонился и не поцеловал ее, а только грубо сжал в объятии, которое больше походило на замкнувшиеся оковы. Она вдыхала его запах – тела, дыхания, и оно заглушало даже запах его кожаной куртки.
– Ну, все, дорогая. До завтра, – сказал Эш.
Он впервые назвал ее «дорогой».
Слышать от него это слово было так непривычно, что Октавия вновь почувствовала неуверенность, будто Эш говорил с кем-то другим. Дойдя до конца улицы, она протянула ему руку без перчатки. Не глядя ей в лицо, он пожал руку так крепко, что девушке стало больно. Но теперь все было не важно. Ее любили, они будут вместе, и все теперь пойдет хорошо.
Глава тридцать девятая
Эш перебрал багаж, сделал ее рюкзак легче, но сказал, что его нужно захватить с собой. В гостинице отнесутся с подозрением к жильцу без вещей – даже если заплатить вперед.
– А если мне откажут? – спросила Октавия.
– Не откажут. Они успокоятся, как только ты откроешь рот. Ты что, никогда себя не слышала?
Вот опять легкая нотка раздражения – словно булавочный укол, такой быстрый, что можно притвориться, что его не замечаешь.
Когда Октавия вошла в вестибюль гостиницы, за конторкой никого не было. В небольшом помещении находился довольно жалкий камин, на каминной полке стояла большая ваза с засохшими цветами.
Наверху на стене висела написанная маслом картина морского сражения из тех, что происходили в восемнадцатом веке; сквозь налет сажи трудно было что-то разглядеть, кроме накренившихся судов и завитков дыма из орудий. Еще на нескольких гравюрах были до отвращения сентиментально изображены животные и дети. На рейке, идущей вдоль каждой стены, висели выставленные напоказ тарелки, которые выглядели как остатки посуды после кутежей.
