Она не распространялась на эту тему подробно, но и сказанного было достаточно: Эш прочно вошел в ее жизнь.
А теперь я подошла к той части письма, которая больше других заинтересует полицию, – к смерти Венис Олдридж."
"Вечером 9 октября я пришла в коллегию в обычное время. Так случилось, что я работала в одиночестве: миссис Уотсон вызвали к попавшему в аварию сыну. Если бы она вышла на работу, кое-что пошло бы иначе. Я стала убираться, но не так тщательно, как если бы мы работали вдвоем. Убрав кабинеты на первом этаже, я поднялась на второй.
Дверь в кабинет мисс Олдридж была закрыта, но не заперта. В замке внутренней двери со стороны кабинета торчал ключ. Комната была погружена в темноту, как и все остальные комнаты, кроме холла, что я и увидела, подходя к зданию. Я включила свет.
Сначала я подумала, что она заснула в кресле. Пробормотав «простите», я попятилась, боясь, что побеспокоила ее. Олдридж никак не реагировала, и вот тут я сообразила, что не все здесь в порядке, и подошла к ней. Она была мертва.
Я сразу это поняла, когда коснулась еще теплой щеки и заглянула в широко открытые глаза – тусклые, как сухие камни. Пульса не было. Впрочем, подтверждений не требовалось: я знаю разницу между живыми и мертвыми.
Мне даже не пришло в голову, что она умерла не естественной смертью. А что я могла еще думать? Ни крови, ни орудия убийства, никаких следов насилия, беспорядка в кабинете или в ее одежде. Она сидела, развалившись, в кресле, с упавшей на грудь головой, вид у нее был мирный и расслабленный.
Я решила, что скорее всего у нее отказало сердце. А потом вдруг я осознала ужас ситуации. Она украла у меня месть. Все мои планы, все расходы, все усилия – все прахом: она навсегда ускользнула от меня. Некоторым утешением служило то, что она по крайней мере знала о присутствии Эша в жизни дочери, но это знание длилось так недолго, месть оказалась мизерной.
И вот тогда я принесла пакет с кровью и парик и сделала последний штрих. Мне было известно, где хранится удлиненный парик, – шкаф мистера Нотона никогда не запирался.
Отпечатков пальцев можно было не опасаться: я по-прежнему была в тонких резиновых перчатках, которые надела в начале уборки. Кажется, я понимала – должно быть, понимала, – что мой поступок вызовет ажиотаж в «Чемберс», но мне было все равно. Я даже хотела этого. Я вышла из комнаты, заперла за собой обе двери, надела пальто и шляпу, включила сигнализацию и покинула коллегию. С собой я захватила ее брелок с ключами и бросила его в Темзу.
