Пытаясь переговорить друг друга, они меняются: одни становятся громче и непреклоннее, другие звучат тихо, но уверенно. Они советуют ей сохранять спокойствие, не расстраиваться. Она пытается выделить какой-нибудь один из них, но как только она узнает голос, другой начинает говорить громче, заглушая его. И стоит им начать, как она уже не слышит ни слова из того, что говорит Энди, и за это Клэр благодарна.
Вот он говорит: «Все к лучшему», и тут же вступают голоса, рассказывая, что все будет хорошо, просто нужно подумать.
Выход наверняка есть. Она смотрит на него, когда он говорит с ней, и понятия не имеет, кто он такой.
Ночью, после того как Энди ложится спать, голоса набрасываются на нее. «Что же ты наделала? — спрашивают они. — Как ты здесь оказалась? О чем ты только думала? Как можно быть такой глупой?» Она старается извиниться, объяснить, что Энди казался совсем нормальным и откуда ей было знать. «Ты пошла с ним к нему домой… — Они презирают ее. — Ты же понятия не имела, кто он такой! Как ты могла?»
Она не может уснуть, будто ее тело не нуждается во сне.
Закутывается в одеяла, утыкается головой в угол дивана и сверху кладет подушку, надеясь, что жара убаюкает ее. Но вместо этого она потеет, по коже бегают мурашки, и она сбрасывает одеяла на пол, а затем становится холодно. Ее тело не дает ей уснуть, оно все время тянет ее назад, вынуждая продолжать размышления.
Она не привыкла к такому малоподвижному образу жизни. Днем она ходит по квартире, взад-вперед по коридору, по кругу обходит гостиную.
Ей хочется карабкаться на мебель, бросаться на стены. Кажется, собственная кожа слишком мала для нее. Конечности разучились вовремя попадать туда, куда надо, ступни задевают друг друга. Она снова и снова щелкает пальцами здоровой руки. Не может оставаться неподвижной, и все же она уверена, что не двигается. Когда она сидит, то обнаруживает, что раскачивается взад-вперед, но глаза отказываются фокусироваться на чем-либо. Неважно, насколько глубоко она дышит, она чувствует, что ей не хватает кислорода.
Такое ощущение, будто легкие совсем сжались, словно они знают, что никогда больше не вдохнут свежего воздуха. Она садится у горшка с растением и сосредоточенно дышит, желая, чтобы ее легкие не сдавались. Но все, чего она хочет, — это сдаться.
В субботу утром он готовит ей завтрак: раскладывает сыр и фрукты, нарезает что-то на ее тарелке. Но она не присоединяется к нему за столом, и в комнате раздается единственный звук — его одинокое жевание.
