Вынимаю брильянтовое колье и, пока надеваю его на девушку, наблюдаю, как бешено пульсирует венка на её тонкой шее. Облизываю пересохшие губы, в то время как зверь внутри меня кривится в оскале, мечтая прокусить её гладкую кожу своими острыми клыками, чтобы ощутить солоноватый вкус столь желанной крови.
Тихо вздыхаю и с трудом перевожу взгляд на наше цифровое отражение. На фоне меня Николина кажется ещё меньше, беззащитней и в сто крат невинней, чем есть на самом деле. Умелому макияжу не удаётся скрыть ни лёгкий румянец на её щеках, ни крохотную родинку, что продолжает бесстыдно притягивать моё внимание, напрочь парализуя волю.
Но самое сильное наслаждение мне приносит наблюдение за переменами в её боевом настрое: она замирает, но на сей раз не от страха или сопротивления, а в восхищении перед великолепием бриллиантов; волевая складочка между бровями постепенно разглаживается; поджатые, мягкие губы приоткрываются в немом изумлении, а собственное пламя в глазах разбавляется восторгом от игры света драгоценных камней.
– Нравится? – шепчу я, с особым усердием всматриваясь в её оторопевшее лицо, не желая упустить ни одной настоящей эмоции."
"Она не отвечает, отчего у меня возникает чувство, что она вновь собирается нагло врать мне в глаза, продолжая играть свою роль всем недовольной девчонки.
– Николина, только посмей сказ…
– Нет, Адам… мне нравится, – не дав мне договорить, сдавленно признаётся она и, словно забывая о том, что я всё ещё нахожусь рядом, позволяет себе поддаться неповторимому шарму бриллиантов.
– Как такое может не понравиться? – блеет она скорее самой себе, и, пока её пальчики трепетно проводят по сверкающим камням, я ловлю себя на неожиданной мысли, что впервые в жизни получаю реальное удовольствие от преподношения подарка.
Это далеко не первый раз, когда я что-то дарю женщине: я ни в чём не отказываю своим «счастливицам», покупая им всё, что они попросят, но я никогда искренне не довольствовался их бурными, восторженными реакциями, потому что лично на меня это ни коем образом не отражалось.
Женщины всегда и без всех этих дополнительных поощрений ублажали меня с таким усердием, словно от моего удовольствия зависят их собственные жизни. Но сейчас, глядя на то, как с прелестного лица Николины наконец слетает воинственная маска, проявляя её неподдельные эмоции, я прямо-таки наполняюсь радостью и ликованием.
Вовсе не потому, что во мне, наконец, проснулся романтик, который тащится от этого избитого сентиментального жеста.
