Полковник не прерывал, только изредка кривил губы и вздергивал брови. Спустя два часа Дегтярев открыл дверь и крикнул:
– Оксана!
Появилась моя ближайшая подруга со шприцем.
– Можешь усыпить ее? – поинтересовался Александр Михайлович."
"– Насовсем нет, – на полном серьезе заявила Оксана, – Дашка дорога мне как память об ушедшей молодости.
– А на двое суток? – не успокаивался полковник.
– Запросто, заодно и синяки подживут, – ответила Оксана.
– Эй, эй, – забеспокоилась я, – не надо!
Оксана с жалостью глянула на меня.
– Молчи уж, наломала дров!
– Но я не хочу спать!
– Кто же больного спрашивает, – хмыкнул Дегтярев, – доктор сказал в морг, значит, в морг. Действуй, Ксюша.
Я не успела даже ойкнуть, как в руку вонзилась иголка, и через пару секунд потолок завертелся и пропал.
Глава 32
Мне пришлось проваляться в кровати не двое суток, а четырнадцать дней. Ушибы болели невыносимо. До туалета я добиралась, ахая, держась за стенки, а глаз приобрел нормальные очертания только к середине октября.
Аркадий объявил мне бойкот и демонстративно заявлял, появляясь на пороге спальни:
– За глупость и награда!
Машке было меня жаль, и она без конца притаскивала в спальню новые детективы и корзинки с фруктами. Десятого числа в комнату вошел Кеша и швырнул на одеяло упаковку с «Биг маком».
– Небось соскучилась по этой дряни.
– Ты больше не сердишься, – обрадовалась я, радостно разворачивая обертку.
Сын фыркнул и вышел. Пятнадцатого октября меня привезли к Дегтяреву на работу, и мрачные парни задали несчастной больной женщине кучу вопросов.
Аркадий сидел около меня с непроницаемым лицом адвоката, иногда он пинал мать безукоризненно начищенным ботинком и шипел:
– Говори суть, не разводи сопли.
Такое поведение законника даже возмутило одного из допрашивающих, брюнета с нервным лицом, и он протянул:
– Вы, Аркадий Константинович, весьма странно обходитесь с клиенткой, честно говоря, я впервые сталкиваюсь с таким защитником.
– Она моя мать, – рявкнул Кеша, – ты бы со своей как в подобном случае поступил?
Брюнет мигом ответил:
– Убил бы.
Дегтярев хмыкнул, но ничего не сказал. Продержав меня почти до вечера, Александр Михайлович велел:
– Все, едем домой.
По дороге в Ложкино мужчины молчали как рыбы, любые мои попытки завести разговор пресекались на корню.
– Сегодня хорошая погода, – начала я, глядя на хлещущий за окном дождь.
Кеша мигом включил почти на всю мощность радио. Понимая, что переорать Земфиру не сумею, я замолчала.
