Некоторое время рядом тянулся берег, прямой, низкий, покрытый увядшей травой. Вдоль берега ютились хижины, и время от времени мы видели мальчишку, который ведет осла, или стайку женщин, стирающих белье. Мы видели даже ухоженные поля, с которых нищие феллахи надеялись собрать урожай прежде, чем разлив смоет эти поля вместе с жалкими хижинами в Персидский залив.
Река становилась все шире, двумя рукавами обтекая остров Мухаллех. Затем она делилась на три части, чтобы обогнуть Абу-Дауд, а потом на дюжину рукавов, разделенных длинными песчаными отмелями.
Спустя некоторое время мы уже не видели ни берегов Шатт-эль-Араб, ни каких-либо других приметных мест. Но наш лодочник знал, что где находится. Он прокладывал маршрут в глубину безбрежных плавней.
Я привык гордиться никогда не подводившим меня чувством направления, но здесь я совершенно растерялся, не в силах отличить одну протоку от другой. Каждая отмель выглядела точно так же, как предыдущая, а любой островок камыша в точности походил на любой другой.
Даже солнце ничем не могло помочь, потому что его скрыла тонкая пелена облаков. Никогда я не чувствовал себя более беспомощным. Теперь я знал, почему жители Джазиреха держатся подальше от плавней.
— Мне не нравится это проклятое место, — прошептал Хитай. — Я могу понять землю и, возможно, даже пойму океан. Но эта проклятая смесь того и другого…
— Да, — сказал я. — Мне это тоже надоело.
Наши глаза встретились, и впервые мы обменялись взглядами понимания и товарищества.
Мы посмотрели на Дэйна, который неподвижно сидел на носу лодки, а потом снова переглянулись.
Хитай облек мысль словами:
— Друг мой, этот каменнолицый американец хочет нас погубить!
— Я в этом не сомневаюсь, — сказал я.
— О Аллах! Слышал ли кто-нибудь нечто подобное? Дэйн карабкается по горам, пересекает пустыни, лезет в болота и бог знает куда — и все ради того, чтобы остановить людей, которые продают немножко героина другим людям. Но этих гонок, восхождений и стрельбы уже слишком много.
Ты знаешь, Ахмед, человеку при рождении дается определенная толика удачи, и, когда он ее израсходует, он умирает. Послушай, Ахмед — сколько удачи могло остаться у нас?
В разговорах Хитая об удаче звучали, на мой взгляд, отголоски богохульства, но что-то в этом было, и я печально кивнул.
— Если Дэйн умрет… — начал Хитай, остановился и посмотрел мне в лицо.
Я должен был пресечь это туркменское коварство на месте. Но невыносимая жара угнетала мой дух.
