Доктор Льюис, явно смущенный, нерешительно вмешался:
— Видите ли, я как раз собирался рассказать вашей матушке…
— Сама река — свидетельница этого обмана, — грубо прервала его моя дочь. — Она так упорно омывала мне ноги своими волнами, словно хотела о чем-то предупредить. Любой мог бы догадаться.
— О чем догадаться? — спросила я, глядя на них обоих.
— На заседании парламента было объявлено, что отныне нашим полноправным правителем является герцог Ричард, — тихо произнес доктор Льюис, и мне показалось, что его слова отозвались в нашей сводчатой каменной часовне таким гулким эхом, словно он выкрикнул их на площади.
— Члены парламента вынесли решение, что ваш брак с покойным королем был заключен не только без ведома полноправных членов Тайного совета, но и с помощью колдовских чар, наведенных вами и вашей матерью. Было замечено также, что к тому времени король Эдуард уже пребывал в законном браке с другой женщиной.
— Короче, все эти годы ты, оказывается, была его шлюхой, а мы, значит, ублюдки, — холодно констатировала Елизавета.
— Так что, мама, мы потерпели полное поражение и отныне навеки покрыты позором. Все кончено. Кончено. Может, теперь нам позволят хотя бы уехать, взяв с собой Эдуарда и Ричарда?
— Что ты такое говоришь? — возмутилась я. — Что ты такое говоришь? О чем ты думала, сидя у реки? Ты сегодня какая-то странная. В чем дело? Что с тобой происходит?
Пожалуй, видом собственной дочери, точно вышедшей ко мне из речных вод с мокрым подолом, удивительно напоминающим русалочий хвост, я была потрясена не меньше, чем вестью о том, что Ричард официально предъявил свои права на трон и попытался нас уничтожить и втоптать в грязь.
— Просто мне кажется, что все мы прокляты! — негодовала Елизавета. — Да, все мы прокляты! И река тоже шептала мне проклятия! И я считаю, что вы с отцом виноваты в том, что позволили нам появиться на свет и поставили в унизительное положение; охваченные честолюбием, вы не сумели достаточно крепко ухватиться за власть и сделать ее для нас законной.
Я стиснула холодные руки дочери с такой силой, словно боялась, что она сейчас уплывет от меня, и хотела ее удержать.
— Нет, нет, девочка моя, вы не прокляты. А ты — самая лучшая, самая замечательная из всех моих детей, самая красивая, самая любимая. И тебе прекрасно это известно. Какое же проклятие может пристать к тебе?
И все же, когда Елизавета посмотрела мне в лицо, глаза ее были темны от ужаса, словно она только что увидела собственную смерть.
