Я снова притянула Эдуарда к себе, поцеловала его в губы и от всей души поблагодарила. Ведь он, таким образом, оставлял сына под моей опекой, тогда как любой правитель на его месте решил бы, что мальчик должен жить исключительно среди мужчин, подальше от женских советов. Но Эдуард именно меня сделал хранительницей нашего сына, не только отдавая дань моей любви к нему, но и уважая мои знания и суждения. И теперь мне по силам была даже разлука с Малышом — ведь именно мне предстояло выбрать членов его Совета, а значит, часто наведываться в Уэльс, так что жизнь Малыша по-прежнему будет проходить под моим присмотром.
— Он тоже сможет часто приезжать домой — на семейные и церковные праздники, — продолжал Эдуард. — Ты же понимаешь, что и я буду по нему скучать. И все же ему пора находиться на своем месте, в своем княжестве. Ему следует учиться управлять государством. Да и сам Уэльс должен хорошо узнать своего принца и полюбить его. Малышу необходимо с детства изучить собственные владения, только таким образом мы сумеем сохранить верность Уэльса.
— Я все понимаю, — кивнула я, — понимаю.
— Кстати, Уэльс всегда был верен Тюдорам, — как бы невзначай обронил Эдуард. — Так вот, я хочу, чтобы Тюдоры об Уэльсе забыли.
Я долго и тщательно обдумывала, кто мог бы стать воспитателем моего мальчика, кому поручить возглавить его Совет в Уэльсе и править княжеством вместо него, пока сам он не достигнет должного возраста. Собственно, тот вывод, который я в итоге сделала, напрашивался сам собой.
Мне вовсе не стоило так долго раздумывать и следовало сразу назвать имя, которое с самого начала вертелось у меня на языке. Ну конечно! Кому еще я могла доверить самое дорогое сокровище на свете?
И я направилась к своему брату. Покои Энтони располагались вдали от главной лестницы и выходили в сад. Его личный слуга, стоявший в дверях, распахнул их передо мной и почтительным шепотом сообщил о моем появлении. Миновав приемную, я постучалась в дверь кабинета и открыла ее.
Энтони с бокалом вина в руке сидел за столом, стоявшим у камина. Перед ним лежала дюжина остро заточенных перьев и несколько листов дорогой бумаги, сплошь покрытых неровными строчками. Он явно над чем-то работал — как и обычно, когда ранние зимние сумерки загоняли всех под крышу. Теперь Энтони каждый день много времени проводил за письменным столом и больше уже не выставлял свои поэмы на турнирах: видимо, они были для него слишком важны.
